AI-анализ встреч и документов
Дмитрий Бондарев · 6 августа 2026

Обсуждение наставников, полётов, Кубы, ранних компаний и жизненного пути Питча Джонсона.

Участники

Computer History Museum: Marguerite Hancock Не указано: Franklin “Pitch” Johnson

О чём встреча

Встреча была посвящена устной истории Питча Джонсона для коллекции Computer History Museum и охватывала его детство, образование, военную службу, раннюю карьеру в промышленности и переход в венчурный капитал. Обсуждались его наставники, управленческие уроки, первые инвестиции, участие в становлении ранней венчурной индустрии и развитии компаний в Silicon Valley. Отдельное внимание было уделено его взглядам на эволюцию технологий, инвестиционную философию, преподавание в Stanford, международный опыт, полёты и общественную деятельность. Ключевой смысл беседы состоял в фиксации личной и профессиональной траектории одного из ранних участников венчурной экосистемы и его оценки факторов, сформировавших Silicon Valley и современное технологическое предпринимательство.

Мемуарная глава

Я родился 2 мая 1928 года в Quincy, Illinois. Моя мать поехала рожать в свой родной город, потому что к тому времени отец уже работал тренером по лёгкой атлетике в Drake University в Des Moines, Iowa. В Quincy я пробыл, насколько помню из семейного рассказа, совсем недолго — может быть, пару недель, — а по-настоящему вырос уже в Des Moines. Для меня это различие всегда было важным: родился я в Illinois, но сформировался в Iowa.

Моё детство с самого начала было устроено вокруг спорта и университета, хотя ребёнком я, конечно, не говорил бы об этом такими словами. В пять лет я пошёл в школу в Des Moines и довольно скоро сам ходил туда пешком — десять кварталов. Сейчас, оглядываясь назад, я бы ни за что не отпустил пятилетнего мальчишку одного так бродить по городу, но тогда это считалось нормальным. Точно так же я ходил после школы к Drake University, на стадион, смотреть, как тренируются легкоатлеты и как работает мой отец. Я думал, что университет и есть спортивный департамент. А потом однажды, возвращаясь, заглянул в здание биологического факультета, увидел животных в банках и всякие лабораторные вещи и вдруг понял: нет, тут есть что-то ещё. Для меня это было маленькое пробуждение.

Я вырос в мире лёгкой атлетики. Мой отец был не просто тренером, а олимпийцем — барьеристом на Олимпиаде 1924 года, той самой, которую потом все связывали с Chariots of Fire. Моими няньками были легкоатлеты. Друзьями отца были и преподаватели, и тренеры, и я довольно рано понял, что в те годы спортивный мир и университетский мир были связаны намного теснее, чем потом. Мне казалось естественным мечтать, что и я когда-нибудь стану человеком такого масштаба, как отец.

В детстве у нас дома бывали и очень необычные люди. Отец дружил с местным спортивным радиокомментатором Dutch Reagan — тем самым будущим Ronald Reagan. Для меня это было поразительно уже потому, что я знал человека с радио. Когда мне было лет шесть или семь, он взял меня с собой посмотреть, как делается трансляция. Он сидел перед телеграфной лентой какого-то бейсбольного матча — кажется, Cubs против Pirates — и комментировал его так, будто сам находился на стадионе. Это меня заворожило. Позже он уехал в Hollywood, но продолжал дружить с моим отцом. Я помню, как уже в Los Angeles засыпал его вопросами о кино. А много лет спустя, когда отец умирал от рака, Reagan, уже будучи губернатором, написал ему очень тёплое письмо дружбы. Отец его не увидел, но письмо получила моя мать, и для неё это очень много значило. Оно у меня до сих пор. Это единственный президент, которого я действительно хорошо знал.

В 1940 году отцу предложили должность тренера по лёгкой атлетике в Stanford, и мы всей семьёй переехали на запад. Сначала жили в Los Altos, в Loyola Corners, у Permanente Creek. Меня до сих пор занимает местная история этого названия: позже оно осталось в Kaiser Permanente, и многие люди уже не помнят, что сначала так назывался ручей. Но Los Altos был слишком далеко от университета. Для нашей семьи это имело значение, потому что спортсмены не могли просто заезжать к нам. Поэтому летом 1941 года мы переехали в Palo Alto. А в декабре соседский мальчишка прибежал с криком, что японцы разбомбили Pearl Harbor. Я тогда ещё толком не знал, что такое Pearl Harbor, но очень быстро узнал. Начались затемнения, военная повседневность, и вдруг большая история вошла в обычную жизнь.

Моя школьная калифорнийская биография сложилась так: седьмой класс — Los Altos Grammar School, восьмой и девятый — Jordan Junior High, десятый, одиннадцатый и двенадцатый — Palo Alto High School. В эти годы мой мир уже не вращался только вокруг спорта. Мне всерьёз понравилась учёба. У меня был замечательный учитель физики Hank Martin, который научил меня красоте понимания: не просто знать, что происходит, а понимать почему. И была Louise Heatwell, беспощадно учившая писать; многие мои работы были густо исчерчены красным карандашом. Я благодарен ей за это до сих пор.

При этом я и сам хорошо бегал. В школе я стал чемпионом North Coast на 440 ярдов. Но между junior и senior годами у меня начались проблемы с почками. Мне запретили бегать мою основную дистанцию, и я мог выступать только на стометровке. Чистой спринтерской скорости мне не хватало, так что мой выпускной спортивный год уже не был особенно успешным. Тем не менее Stanford всё равно хотел, чтобы я поступил и бегал за них.

Я окончил школу в 1946 году, поступил в Stanford, получил спортивную стипендию и ещё работу в женском общежитии. Родители немного помогали деньгами, и я окончил университет без долгов — теперь это почти звучит как фантастика. Сначала я думал идти в physics: это было время после атомной бомбы, и физики тогда были почти героями эпохи. Но довольно быстро я понял, что я не Robert Oppenheimer и даже близко не он. Зато в инженерных дисциплинах у меня всё шло хорошо, и я выбрал mechanical engineering.

В Stanford у меня было несколько важных встреч с Fred Terman. Один раз я пришёл к нему жаловаться на обязательный курс Western Civilization — мне казалось, что всё это гуманитарное слишком мягкотелое для инженера. Terman сказал: однажды вы поймёте, насколько важно нетехническое образование. Потом оказалось, что он прав; это был один из самых ценных курсов в моей жизни, почти курс о том, как жить. В другой раз я пришёл жаловаться на курс machine design, потому что мне казалось, что кульминация инженерного образования должна быть устроена лучше. И тогда, и позже меня поражало одно: Terman был доступен. Он слушал студентов. Позже я понял, насколько это редкое и важное качество.

Когда я учился в Stanford, никакой Silicon Valley в нынешнем смысле ещё не было, да и самого названия не было. Bill Hewlett жил через дорогу от нас, но я знал его только как соседа. Hewlett-Packard уже существовала, но я не рос с мыслью, что однажды сам буду строить компании или финансировать стартапы. Stanford давал очень хорошее образование, но предпринимательству нас тогда не учили.

К выпускному курсу я понял, что не хочу быть design engineer, и подал документы в Harvard Business School. В Stanford Business School меня приняли, а Harvard сперва отказал. Я на интервью честно сказал, что почти ничего не знаю о бизнесе и хочу пойти в business school как раз затем, чтобы понять, что такое бизнес. Видимо, это прозвучало для них как недостаточная сфокусированность. Но я не отступил. После соревнований по лёгкой атлетике я полетел в Boston, добился встречи с директором по приёму и сказал, что не понимаю, почему меня не взяли: я был совершенно откровенен, у меня хорошие оценки, я спортсмен национального уровня. Вскоре пришло письмо о зачислении. Уже потом директор сказал мне: только не рассказывайте друзьям, что я пустил вас сюда потому, что вы стучали кулаком по моему столу. Эта фраза мне всегда нравилась. Думаю, подействовал не кулак, а настойчивость.

Годы в Harvard Business School были важны для меня не только знаниями accounting и marketing, хотя и это было полезно — я до сих пор помню: credits by the window, debits by the door. Один молодой профессор говорил о self-picture: о том, как важно, чтобы твой образ себя не слишком расходился с тем, каков ты в действительности и как тебя видят другие. А George Doriot впервые по-настоящему дал мне почувствовать, что компании можно не только управлять, но и создавать. Он приводил в аудиторию предпринимателей. От него же я очень ясно вынес мысль, что технология сама по себе ничего не значит, если для неё нет рынка. Это стало одной из главных нитей всей моей дальнейшей жизни.

В то же время заканчивалась и моя собственная спортивная история. В Stanford я ещё хорошо бегал, был вторым на Pacific Coast и всё думал, что, может быть, к 1952 году сумею вырасти до олимпийского уровня. Но в business school оказалось столько работы, что я просто не мог тренироваться как следует. Я ещё немного бегал за Boston Athletic Association, выступал в нескольких indoor meets, но track and field как моя собственная главная деятельность начала отходить на второй план. Совсем не исчезла — она осталась со мной навсегда, — но центр жизни сместился.

Как раз тогда я познакомился с Kathy. Я сказал ребятам из легкоатлетической среды, что никого не знаю среди девушек на Востоке — я ведь был человеком, который толком и восточнее Reno никого не знал. Кто-то дал мне имя девушки из New York, студентки Vassar College. Я позвонил ей и спросил, можно ли заехать. Это не был вихревой роман. Всё шло долго, местами непросто, но через три года мы поженились. И это оказался брак на всю жизнь.

Когда я выпускался из Stanford в 1950 году, началась Korean War. Мне дали отсрочку, чтобы я успел окончить Harvard Business School, а потом меня ждала служба. Я пошёл в Air Force как maintenance officer, не как пилот: зрение не позволяло пройти лётную подготовку в военной авиации. Армия многому меня научила. Прежде всего — чувству принадлежности к чему-то большему, чем ты сам. А ещё там я получил очень хороший практический урок. Когда я впервые вышел на рабочий floor в Sacramento, ко мне подошёл master sergeant и дал понять простую вещь: скажите, что нужно сделать, и мы это сделаем; только не говорите нам, как делать нашу работу. Это был замечательный урок о том, как относиться к людям, которые знают дело лучше тебя.

После службы я почти сразу начал учиться летать уже на гражданке, используя GI Bill. В Air Force я не мог стать пилотом, зато позже авиация заняла в моей жизни огромное место. Сначала я арендовал самолёты, потом владел собственными, в конце концов у меня накопилось около 6 800 часов налёта, и я летал почти по всему миру, кроме Антарктиды. Последний самостоятельный полёт у меня был уже в очень позднем возрасте. Когда страховщики решили, что в восемьдесят пять лет не будут больше страховать меня на реактивном самолёте, пришлось остановиться. Это было непросто: взлёт и посадка дают пилоту особое удовлетворение, которое трудно объяснить непосвящённому.

Сразу после службы я перевёз свою молодую жену из Manhattan в East Chicago, Indiana, и пошёл работать в Inland Steel. Для выпускника Harvard Business School это был нетипичный выбор. Большинство хотели быть corporate executives через marketing, finance или общую management program, а меня тянуло именно в производство. Ещё раньше я одно лето проработал на steel mill в Fontana, в open-hearth, и мне понравились дым, пламя и люди завода. В Inland Steel в первый же день superintendent George Lawton дал мне, пожалуй, лучший совет в моей жизни. Он сказал, что делать сталь меня будут учить не начальники, а люди в цехе, и что первые месяцы мне надо не столько изучать сталь, сколько узнавать людей. Если им будет приятно со мной работать, они сами научат меня делу. Этим принципом я потом пользовался всю жизнь: в любой новой ситуации сначала понимать людей, а уже потом схему.

На заводе я провёл восемь лет. Несколько лет работал по сменам, потом стал general foreman, а ненадолго и assistant superintendent. Я думал, что, возможно, так и будет выглядеть вся моя профессиональная жизнь. Но именно там я подружился с Bill Draper. Мы с Kathy и Bill с Phyllis жили рядом в company houses, много времени проводили семьями, а потом всё это неожиданно стало началом новой главы.

К 1962 году мы с Bill решили создать собственную venture firm в форме SBIC. Сели за кухонный стол и придумали Draper and Johnson Investment Company. Для старта нам нужно было собрать капитал. Моя доля составляла 75 тысяч долларов. Я попросил у тестя в долг 50 тысяч, а остальные 25 собрал сам — частью из накоплений, частью за счёт акций Cessna, которые пришлось продать. Мне было страшновато уходить с завода. У меня была хорошая работа, нормальные деньги, меня там приняли. Но шанс работать на себя и войти в ранний мир молодых компаний оказался сильнее.

Мы сняли офис на Welsh Road и начали искать сделки. Тогда всё было очень ручным. Мы с Bill даже ездили по Palo Alto и высматривали компании с названиями на -ics, заходили с улицы, просили увидеть президента и говорили, что мы инвесторы. Ни одной сделки таким способом мы, кажется, не нашли, но атмосфера была именно такая. Первой сделкой была Illumitronic Джо Джули. Дальше у нас сложился хороший маленький портфель, достаточно хороший, чтобы Sutter Hill захотела его купить, когда входила в venture business. Тут наши с Bill пути разошлись. Он хотел идти дальше именно в venture capital, а я всё ещё думал как operator — мне надоело быть coach, я хотел быть player. Продажа портфеля дала мне возможность расплатиться с долгами и впервые в жизни получить собственный капитал.

Дальше я искал компанию, которую можно было бы купить, но вместо этого начал слышать о новых сделках и делать их сам. Это был уже путь Asset Management Company. Денег вокруг было мало, сделок тоже мало, и рынок существовал почти ремесленно. Я ходил к lawyers и accountants и говорил: если появится что-то подходящее, сообщите мне. Через Charlie Smith и семейные связи тестя я познакомился с людьми из круга Rockefeller, встречался с Laurence Rockefeller и лучше понял, как вообще думают люди, занимающиеся рисковым капиталом в более широком масштабе.

В 1964 году я снова пошёл на курсы в Stanford и взял molecular biology, computer science и partial differential equations. Зачем я взял PDE, не знаю до сих пор; по нему я, кстати, шёл неважно. А вот molecular biology и computer science были очень полезны. Когда я учился в Stanford в первый раз, никакой computer science там ещё не было. В 1964-м я уже учился программировать, помню ALGOL и COBOL, хотя не помню, на какой именно машине работал. И в molecular biology мне стало понятно, что за биотехнологическое будущее вообще может рождаться на стыке науки и компании. Позже это сильно помогало мне как инвестору.

Если говорить честно, в памяти у меня некоторые ранние компании местами наслаиваются друг на друга. Я хорошо помню Джо Джули и Illumitronic. Я помню и истории вокруг programmed learning, и Alan Calvin, и то, что позже он создал Palo Alto University. Но названия ранних компаний в этой части у меня уже не везде лежат идеально ровно: где-то в памяти пересекаются Behavioral Research Laboratories и Coherent Radiation, а Coherent Radiation для меня в более позднем контуре — уже важная лазерная компания. Я не хочу делать вид, будто тут всё кристально ясно, если это не так. Зато я хорошо помню общее: меня тянуло к компаниям на самом краю нового — к тем, что открывали рынки раньше, чем сами рынки понимали, что они существуют.

Одной из самых важных моих компаний была Boole and Babbage. Мне позвонил John Bryan и сказал, что есть ребята, которые хотят делать программные продукты, чтобы компьютеры работали лучше. Я познакомился с Ken Collins и Dave Cash, вошёл в компанию очень рано, а потом стал chairman of the board. Довольно быстро стало ясно, что они хорошие и честные люди, но не сильные executives. Я не считаю, что board должен управлять компанией вместо руководителя, поэтому настоял на том, чтобы мы нашли настоящего executive, и мы привели Bruce Coleman. Позже Paul Newton вывел компанию на биржу и провёл сделку по продаже. Но главное в Boole and Babbage для меня не только деньги. Мне кажется, мы действительно помогли показать рынку, что software можно покупать как продукт, а не обязательно писать самому внутри компании. Если где-то я и вправду сильно повлиял на ход истории, то, наверное, здесь.

Потом были другие большие удачи. В Tandem меня позвал Tom Perkins — с иронией говорил, что хочет видеть в сделке известного venture capitalist, и тогда, возможно, я в этой роли действительно выглядел убедительнее него. Я вошёл в board и наблюдал, как Jimmy Treybig строит компанию вокруг идеи nonstop computing. В Teradyne я вошёл через Alex d’Arbeloff: он хотел продать часть своих акций, потому что деньги нужны были ему, а не компании. Я купил заметную долю, потом много лет сидел в board. А через моего давнего друга Bill Bowes ко мне пришли Applied Molecular Genetics, Applied Micro Circuits и Applied Biosystems. Amgen оказалась суперсделкой. Иногда я шучу, что, наверное, разумнее всего было бы вложиться в Amgen, а потом двадцать лет ездить на рыбалку. Но я так не сделал.

Конечно, в такой жизни копятся и упущенные компании. Intel — самая большая из тех, что я не получил не по своей вине. Bob Noyce хотел меня видеть в сделке, но Art Rock меня туда не пустил. Почему именно — я точно не знаю. Genentech прошла мимо через историю с Brook Byers и его соседом по комнате Bob Swanson. Apple я не понял сам: услышал раннюю идею домашнего компьютера и подумал, кто будет держать такую штуку у себя на кухне — разве что для рецептов. Значит, мне не хватило воображения. Мы пытались конкурировать с Microsoft и проиграли. А про Amazon я много лет думал, что тоже её упустил, пока не выяснилось, что история, которую я себе рассказывал, вообще была про другую компанию.

Со временем у меня сложилась простая инвестиционная философия. Технология важна, но её недостаточно. Инвестировать надо в людей, которые понимают рынок, умеют вести за собой других и обладают настоящей integrity. Я всегда настораживался, если человек умел говорить только о technology. И в то же время я не был особенно хорош в том, чтобы вовремя закрывать компании, когда они уже не работают. Один мой сотрудник потом сказал мне, что ему пришлось у меня разучиваться этому — умению в нужный момент перестать лить деньги и силы. Он был прав. Хотя у меня были и такие сделки, которые жили двадцать лет, а потом всё-таки выстреливали. В этом бизнесе терпение и самообман иногда идут очень близко друг к другу.

Параллельно с инвестициями я двенадцать лет преподавал в Stanford курс по entrepreneurship и venture capital. Я согласился сначала на один год, по просьбе Greg Peterson, а в итоге провёл курс двенадцать лет, пока не передал его Pete Wendell. Это был замечательный опыт. Мне пришлось систематизировать собственные представления о venture capital, а ещё я стал лучше слушать. У меня было много case discussions, и я понял, что студенты учат тебя не меньше, чем ты их. Около тридцати пяти из примерно шестисот потом сами стали venture capitalists. Это, пожалуй, одно из дел, которые я считаю действительно полезными для сообщества.

Сама индустрия вокруг меня при этом очень изменилась. Когда я начинал, venture capital означал почти буквальное сопровождение молодой компании: немного денег, много времени, постоянное участие. Потом в эту сферу пришли огромные деньги, в какой-то момент, как я говорю, New York проснулся. Сегодня большие фонды вкладывают сотни миллионов в компании с миллиардными оценками. Это честный бизнес, я не ругаю его. Но это уже не совсем тот venture capital, который я знал вначале. Тот был про запуск молодых компаний, а нынешний во многом стал большим денежным бизнесом.

Когда меня спрашивают, почему Silicon Valley возникла именно здесь, я отвечаю довольно просто: Stanford, Cal, исследовательская среда, инженерный поток из местных школ, культура, в которой неудача не убивает тебя навсегда, хорошая погода и ранние примеры того, что компанию здесь действительно можно создать. Я видел этот мир ещё до того, как он получил своё имя. И я по-прежнему считаю, что Stanford сыграл в его рождении огромную роль.

Позже моя жизнь стала гораздо шире, чем только сделки. Я работал в Western Association of Venture Capitalists и в National Venture Capital Association, занимался международными связями, помогал разговаривать с Европой. В 1990 году Bill Draper попросил меня поехать с ним в Восточную Европу — в Румынию, Болгарию, Албанию, Югославию, Чехословакию — и говорить с президентами и чиновниками о создании компаний. Потом я бывал в России, работал с Германией, выступал в Польше. Я понял, что entrepreneurship — мировое явление. У каждой страны свой культурный барьер, своя степень страха перед неудачей, свой стиль сделки, но желание строить компании возникает везде.

Я видел и Китай как особый случай: большая экономическая активность при очень ограниченной свободе высказываться. Я не думаю, что Silicon Valley сохранит вечную монополию на всё это. Мир проснулся. Но если страна будет разумно относиться к research, налогам, стимулам и регулированию, то здесь и дальше будут рождаться компании.

Вне бизнеса у меня были и другие долгие привязанности. Я много времени отдал Foothill-De Anza Community College, куда однажды пошёл по настоянию знакомых и три срока избирался в board. Там я очень ясно увидел, как образование связывает местное сообщество, иммиграцию и технологическую экономику. Я много сил вложил в opera. Сначала полюбил её ещё молодым человеком, потом Kathy полюбила её вместе со мной, а позже я вошёл в board и в какой-то момент возглавлял его. После 9/11 это была тяжёлая работа по удержанию живой организации, когда люди просто перестали ездить в город. Я был связан со Stanford athletics, поддерживал track and field, видел, как college sport меняется и как исчезает тот мир dual meets, в котором когда-то было столько командной энергии. Я участвовал в SIEPR, в Hoover, в разного рода институциональных вещах, потому что мне всегда было важно не только делать сделки, но и строить площадки, на которых могут встречаться люди, идеи и институты.

Есть и совсем отдельная линия — полёты привели меня даже на Кубу. Туда меня пригласили через связи с Rockefeller. Мы с Kathy полетели, я выступал, а потом неожиданно получил приглашение к Команданте. Я говорил с ним о науке, лабораториях и о том, что из такой науки можно строить компании, если у людей будут акции и стимулы. Он отвечал мне в логике социализма и равенства. Это была одна из тех сцен, где мои представления о мире столкнулись лицом к лицу с совсем другой системой. И всё же я даже там первым делом видел не идеологию, а вопрос: можно ли из этого сделать работающие компании.

Самым тяжёлым ударом в моей жизни была смерть моего брата, служившего во флоте и погибшего в авиакатастрофе. Никакая неудачная сделка, никакая профессиональная потеря даже близко с этим не стоит. Для моих родителей это было страшнее всего. Моя мать даже не могла плакать. Когда с человеком случается такая утрата, особенно важно, кто и как приходит на помощь. Я этого не забываю.

Если же оглядываться на жизнь в целом, прежде всего я доволен своим браком и своей семьёй. Мы с Kathy прожили вместе шестьдесят пять лет. У нас четверо детей, пятеро внуков, и больше всего меня радует не то, какие у них профессии, а то, что они хорошие люди и ладят друг с другом. Это и есть большая часть счастья. Сейчас у Kathy память уже не та, и это печальное время, но не отменяющее всей благодарности за прожитую вместе жизнь.

Если бы мне нужно было дать молодому предпринимателю один совет, я бы, наверное, сперва сказал красивое слово perspicacity. Но нет — важнее другое слово: persistence. Почти любой startup проходит через момент, когда всё идёт не так. В эту минуту нужно не сдаваться. Если оценивать собственную жизнь, я поставил бы себе твёрдую B-plus. Не потому, что хочу быть скромным для вида, а потому, что это, кажется, честная оценка. Я сыграл роль в развитии venture capital, не главную, но важную. Создал некоторый капитал, помог строить компании, поддержал кое-какие стоящие институты. Наверное, мог бы сделать для других ещё больше. Но в целом это была хорошая жизнь.

И если говорить о том, что нужно делать дальше, то я верю в образование. Именно поэтому такие места, как Computer History Museum, важны не только как хранилища прошлого. Детям и студентам нужно показывать, откуда всё это взялось, что происходит в computer science прямо сейчас и как будущее вырастает из research, технологии и человеческой настойчивости. Это, в сущности, и есть вся история, которую я прожил.

Хронология жизни

Поворотные моменты

Голос и мотивы

Редакторские пробелы

Создано в Noteall — AI-платформа для транскрибации и анализа