AI-анализ встреч и документов
Не указано: Дэниел Гоулман, Слушатель 1, Слушатель 2, Слушатель 3, Слушатель 4, Слушатель 5, Слушатель 6, Слушатель 7, Слушатель 8, Слушатель 9, Слушатель 10
Встреча была посвящена роли внимания в эмоциональном интеллекте, качестве отношений, обучении, лидерстве и саморегуляции. Рассматривалось влияние цифровых отвлечений, стресса и информационной перегрузки на концентрацию, эмпатию и продуктивность взрослых и детей. Целью выступления было показать, что внимание и когнитивный контроль поддаются тренировке через практики осознанности, социально-эмоциональное обучение и повторение полезных поведенческих моделей. В обсуждении также затрагивались развитие самоконтроля в детстве, эмоциональное заражение, влияние среды и возможности изменения привычек во взрослом возрасте.
Лекция Дэниела Гоулмана посвящена вниманию как базовой человеческой способности, от которой зависят эмоциональный интеллект, качество отношений, обучение, продуктивность, лидерство и развитие детей. Центральный контекст выступления — современная цифровая и информационная среда, в которой внимание постоянно перехватывается уведомлениями, новостями, рекламой, срочными задачами и внутренними эмоциональными переживаниями. Гоулман предлагает рассматривать внимание не как узкую когнитивную функцию, а как тренируемый ресурс, необходимый для саморегуляции, эмпатии, осмысленного действия и полноценного присутствия в жизни.
Одним из главных тезисов Гоулмана является то, что внимание имеет нравственное и социальное значение. На примере эксперимента с будущими богословами он показывает: готовность помочь человеку в беде определяется не столько знанием моральных норм или размышлением о сострадании, сколько тем, замечает ли человек чужую нужду в условиях спешки. Давление времени сужает фокус до ближайшей цели и может сделать другого человека психологически невидимым. Поэтому путь к эмпатии и помощи начинается с элементарной способности остановиться, увидеть другого, настроиться на его состояние и только затем принять решение действовать.
Гоулман рассматривает цифровые технологии как важнейший источник дефицита внимания. Устройства одновременно служат работе и общению, но также постоянно конкурируют за фокус пользователя: сообщения, новости, реклама, браузерные рекомендации и социальные сервисы переключают человека с первоначальной задачи на более яркий стимул. В этой ситуации дефицитом становится не информация, а способность отбирать важное, удерживать внимание и глубоко осмысливать происходящее. Гоулман вслед за Гербертом Саймоном описывает избыток информации как источник «обнищания внимания»: люди могут быть физически рядом, но эмоционально и психологически недоступны друг для друга.
Особенно заметны последствия этого обнищания в отношениях. Гоулман считает, что полноценное взаимопонимание складывается из трёх элементов: полного взаимного внимания, невербальной синхронности и возникающего вследствие этого положительного эмоционального состояния. Если собеседник смотрит в телефон, отвечает на уведомления или остаётся поглощён внутренними мыслями, разрушается не только вежливость общения, но и сама возможность почувствовать контакт, заметить эмоции другого и пережить близость. В качестве практического ответа он предлагает намеренно устанавливать границы для технологий: откладывать телефоны во время семейного вечера, ужина, встречи или разговора, а при личном контакте буквально отворачиваться от экрана и направлять внимание на человека перед собой.
Важное место занимает различие между внешними и эмоциональными отвлечениями. Сенсорные раздражители — шум, движение, предметы вокруг — сравнительно легче игнорировать. Гораздо сильнее внимание захватывают внутренние переживания: конфликт, тревога, обида, напряжение в отношениях, страх неудачи или хроническое ощущение перегрузки. Эмоции не просто сопровождают мышление, а направляют внимание. Поэтому человек может присутствовать на работе, уроке или встрече физически, но быть мысленно занят тем, что его расстроило. В этой связи управление вниманием у Гоулмана неотделимо от эмоциональной саморегуляции: чтобы вернуться к задаче, нужно уметь замечать эмоциональный захват и не позволять ему автоматически управлять поведением.
Гоулман описывает три режима связи внимания, стресса и производительности. При низкой вовлечённости человек скучает, не ощущает смысла или интереса к деятельности, легко отвлекается и работает без полного присутствия. При чрезмерной нагрузке, дефиците времени и недостатке поддержки возникает измотанность: высокий стресс захватывает внимание, снижает гибкость и мешает работать эффективно. Оптимальным состоянием является поток — полная включённость в задачу, при которой способности человека соответствуют её сложности, посторонние стимулы теряют силу, а деятельность одновременно требует усилий и приносит удовлетворение. Для выхода из низкой вовлечённости Гоулман предлагает искать «хорошую работу» на пересечении мастерства, искреннего интереса и личных ценностей. Для выхода из измотанности — регулярно использовать подходящие способы физиологического успокоения: медитацию, физическую активность, йогу, мышечную релаксацию или другие устойчивые практики восстановления.
При этом Гоулман не считает блуждание ума исключительно проблемой. Он подчёркивает, что для обучения, чтения, работы и общения нужна концентрация, но для творчества необходима и другая фаза — свободное движение мыслей. Творческое решение обычно возникает после того, как человек сначала глубоко погрузился в проблему, собрал информацию и сосредоточился, а затем временно отпустил задачу. Во время прогулки, поездки, душа или другого менее контролируемого занятия ум может соединить далёкие друг от друга идеи и создать новую ценную связь. Поэтому задача состоит не в полном устранении блуждания ума, а в способности различать непроизвольную отвлечённость, мешающую делу, и продуктивное свободное мышление, которое дополняет концентрацию.
В модели лидерства Гоулман выделяет три независимых, но взаимодополняющих фокуса. Внутренний фокус нужен для самосознания, понимания собственных эмоций, телесных сигналов, ценностей и этических границ. Гоулман связывает его с соматическими маркерами: внутренним ощущением правильности или неправильности решения, которое не заменяет анализ фактов, но добавляет к нему жизненно важные данные. Фокус на других людях проявляется в трёх видах эмпатии: когнитивной — понимании точки зрения и ментальных моделей другого; эмоциональной — чувствительности к его состоянию; и эмпатической заботе — готовности помочь при наличии реальной потребности. Внешний фокус обеспечивает системное и стратегическое мышление: способность видеть экосистему организации, будущие изменения, действия конкурентов и балансировать между совершенствованием уже успешных решений и поиском новых возможностей. По мнению Гоулмана, дефицит любого из этих фокусов ограничивает лидерство: без внутреннего фокуса теряется этический ориентир, без эмпатии деморализуются люди, без системного взгляда организация рискует не заметить перемены.
Практическое ядро лекции — идея, что внимание можно тренировать как ментальную мышцу. Гоулман предлагает простую практику наблюдения за дыханием: направить внимание на вдох и выдох, не пытаясь контролировать дыхание; заметив, что мысли ушли в сторону, мягко вернуть фокус обратно. Ключевое «повторение» в этой тренировке — не идеальное удержание концентрации, а момент возвращения после отвлечения. По интерпретации Гоулмана, регулярное выполнение таких возвращений укрепляет навыки концентрации и саморегуляции. Осознанность, таким образом, не означает отсутствие мыслей или уход от реальности; это способность замечать, куда ушёл ум, и сознательно выбирать, куда его направить. Гоулман связывает регулярную практику с уменьшением стресса, большей эмоциональной устойчивостью и восстановлением интереса к работе.
Наиболее важной областью применения этих идей Гоулман считает детство. Мозг развивается до середины двадцатых лет и особенно чувствителен к повторяющемуся опыту, поэтому навыки внимания, эмпатии, контроля импульсов и эмоциональной регуляции должны формироваться как можно раньше. Он опирается на принцип нейропластичности: часто повторяемые действия и переживания укрепляют соответствующие нейронные связи. Если ребёнок регулярно учится замечать чувства другого, у него развивается эмпатия; если он практикует возвращение к задаче после отвлечения — укрепляется внимание; если он учится останавливаться перед импульсивным действием — развивается когнитивный контроль.
В рамках социально-эмоционального обучения Гоулман особенно выделяет обучение детей последовательности «остановиться — успокоиться — подумать — выбрать действие». Техника «светофор» переводит сильную эмоцию из автоматической реакции в осмысленный выбор: красный сигнал означает остановку и успокоение, жёлтый — рассмотрение вариантов и последствий, зелёный — реализацию наиболее конструктивного решения. Гоулман определяет зрелость как способность удлинять паузу между импульсом и действием. В этом же контексте он обсуждает тест с маршмеллоу и исследования когнитивного контроля: способность отсрочить немедленное удовольствие, удерживать цель и возвращать внимание к важному, по его изложению, связана с учебными результатами, отношениями, здоровьем и финансовым благополучием в дальнейшей жизни.
Гоулман подчёркивает, что социально-эмоциональное обучение особенно существенно для детей, живущих в условиях бедности, хронического стресса, насилия и нестабильности. Он призывает не объяснять трудности целых групп неизменными культурными или генетическими свойствами и не переносить характеристики проблемной среды на каждого ребёнка. Его позиция состоит в том, что развитие ребёнка зависит от питания, уровня стресса, образовательной поддержки, общественных ожиданий и качества отношений со взрослыми. Ранние образовательные и социально-эмоциональные вмешательства способны расширять возможности детей, помогая им развивать внимание, самоконтроль, устойчивость и навыки отношений. При этом Гоулман признаёт роль врождённого темперамента, но настаивает, что темперамент не является окончательным приговором: импульсивность можно направлять в сторону когнитивного контроля, а тревожность — в сторону большей уверенности через поддерживающий опыт.
Отдельная роль отводится родителям как первым наставникам ребёнка в эмоциональной саморегуляции и эмпатии. Когда взрослый успокаивает младенца, он закладывает основу будущего самоуспокоения; когда помогает ребёнку увидеть, что его действие расстроило другого, формируется понимание чужих чувств. Важна не попытка заранее «натренировать» ребёнка на конкретный тест, а достаточно отзывчивое родительство: внимание к его потребностям, признание его эмоций и мягкая поддержка действий, несмотря на страх или робость. Гоулман показывает это на примере застенчивых детей: установка «ты застенчивый, поэтому избегай нового» закрепляет тревожность, тогда как послание «тебе может быть страшно, но ты можешь попробовать» создаёт условия для развития уверенности.
Завершающий вывод Гоулмана связан с эмоциональным заражением. Настроение передаётся между людьми, особенно при полном внимании, высокой эмоциональной выразительности и неравном распределении власти. Поэтому эмоциональное состояние лидера влияет на производительность, творчество и координацию команды: тревожный, раздражённый или деморализованный руководитель распространяет это состояние на группу, тогда как спокойный и доброжелательный лидер способен улучшать общий рабочий климат. Однако позитивное влияние не требует формального лидерского статуса: через внимание, уважительное отношение и простую доброжелательность его может оказывать любой человек. Главный посыл лекции состоит в том, что защита и тренировка внимания позволяют не только лучше работать и учиться, но и становиться более устойчивыми, этичными, эмпатичными и способными создавать вокруг себя более человечную среду.
Дэниел Гоулман начинает обсуждение внимания с классического эксперимента, проведённого среди студентов Принстонской теологической семинарии. Будущим богословам поручали подготовить и произнести пробную проповедь в другом здании. Одной части участников предлагали размышлять над библейской притчей о добром самарянине, то есть над историей о человеке, остановившемся помочь раненому незнакомцу. Другим давали случайные темы. По дороге каждый студент встречал человека, который был явно в беде: он был согнут от боли и стонал.
Ключевой вывод, на который указывает Гоулман, состоит в том, что содержание размышлений студентов почти не определяло их поступок. То, думал ли человек перед этим о добром самарянине, практически не влияло на вероятность того, что он остановится и поможет. Следовательно, знание моральной нормы, религиозного предписания или идеала сострадания само по себе не гарантирует внимательного и отзывчивого поведения.
По мнению Гоулмана, помощь другому начинается не с действия, а с более ранней цепочки психических процессов. Сначала необходимо вообще заметить человека и его состояние. Затем требуется настроиться на него, понять, что с ним происходит, и почувствовать сопереживание. После этого, если человек нуждается в поддержке и есть возможность что-то сделать, возникает сострадание, способное перейти в конкретную помощь. Если же внимание изначально не направлено на другого человека, вся эта последовательность не запускается: чужая нужда остаётся вне поля восприятия.
Таким образом, дефицит внимания представлен не только как проблема продуктивности, обучения или работы с информацией. Он имеет прямое нравственное и межличностное значение. Когда человек поглощён собственными задачами, тревогами, экраном или спешкой, он может не заметить страдание рядом с собой. В такой ситуации способность к эмпатии не обязательно исчезает, но остаётся невостребованной, поскольку не получает исходного сигнала — внимательного восприятия другого человека.
Гоулман связывает эту мысль с более широкой проблемой современной жизни: внимание всё чаще оказывается рассеянным и захваченным внешними стимулами. В результате снижается не только способность сосредоточиться на задаче, но и готовность полноценно присутствовать в отношениях, замечать уязвимость другого и отвечать на неё человеческим участием.
Оглавление:
В истории с учащимися Принстонской теологической семинарии решающим фактором, по словам Дэниела Гоулмана, оказалось не содержание подготовленной проповеди, а степень временного давления. Участники, которые чувствовали, что опаздывают или должны срочно прибыть в другое здание, значительно реже останавливались рядом со страдающим человеком. И наоборот, при меньшей спешке вероятность проявить участие была выше.
Этот пример показывает, что давление времени ограничивает не только количество доступных минут, но и объём психологического внимания, которое человек способен отдать окружающим. Когда внутренний приоритет формулируется как «нужно успеть», «нельзя задерживаться» или «надо срочно закончить», внимание сужается до ближайшей цели. Другой человек, даже находящийся в очевидной нужде, становится периферийным элементом ситуации или вовсе не воспринимается как требующий реакции.
Гоулман обобщает вывод эксперимента, называя его в определённой степени историей повседневной жизни. Люди постоянно находятся на шкале между способностью заметить другого и неспособностью увидеть его. Временная перегрузка способна прерывать дальнейшие этапы человеческого контакта: настройку на состояние другого, эмпатию, понимание его потребностей и готовность помочь.
В этом смысле спешка действует не как нейтральный организационный фактор, а как условие, меняющее качество отношений. Человек может быть убеждён в ценности заботы, сострадания или взаимной поддержки, но в момент сильного давления времени вести себя иначе. Гоулман показывает расхождение между декларируемыми ценностями и фактическим поведением: моральное намерение может не реализоваться, если внимание уже захвачено срочностью.
Данная логика далее связывается с общей темой дефицита внимания. Современная среда создаёт множество причин для ощущения постоянной срочности: рабочие задачи, сообщения, поток новостей, цифровые уведомления и необходимость быстро реагировать на происходящее. На этом фоне люди рискуют всё реже останавливаться, чтобы увидеть, услышать и понять того, кто находится рядом. Для Гоулмана защита внимания поэтому означает также создание пространства, в котором возможны отзывчивость, эмпатия и сострадание.
Дэниел Гоулман описывает цифровую среду как систему, в которой используемые человеком инструменты одновременно становятся источниками прерываний. Компьютеры, телефоны и другие устройства помогают получать сведения, общаться и работать, но также постоянно стремятся переключить внимание на что-то новое. По его оценке, они устроены так, чтобы отвлекать, соблазнять и переводить фокус с одного объекта на другой.
В качестве личного примера Гоулман рассказывает, как ехал за рулём на встречу, опаздывал и одновременно отправлял сообщения, чтобы предупредить ожидавших его людей. Позднее он прочитал, что переписка за рулём сопоставима по опасности с вождением в нетрезвом состоянии, и отметил, что в его штате такая практика уже запрещена. Этот эпизод иллюстрирует, как цифровая коммуникация вторгается даже в деятельность, требующую полного внимания и связанную с непосредственной физической безопасностью.
Другой пример связан с работой над книгой Focus. Гоулман описывает состояние продуктивного письма, которое прерывалось необходимостью уточнить какой-либо факт. Для поиска он открывал Google Scholar, академический поисковый сервис, но браузер одновременно показывал новости дня. Поскольку он называет себя поклонником новостей, переход к новостным материалам легко превращался в пятнадцать или двадцать минут чтения. Лишь затем он вспоминал о первоначальной задаче.
Этот случай демонстрирует механизм отвлечения: изначальная цель может быть вполне рациональной и рабочей, но цифровая среда предлагает побочные стимулы, которые быстро перехватывают внимание. Причём потеря фокуса не всегда ощущается немедленно. Человек может не заметить момента, когда поиск нужной информации сменился потреблением новостей или другой привлекательной, но несвязанной информации.
Гоулман подчёркивает, что значительная часть этих механизмов существует не случайно. Всплывающая реклама и другие способы захвата внимания часто направлены на продажу товаров или услуг. Таким образом, внимание оказывается не только психологическим ресурсом самого человека, но и объектом конкуренции со стороны коммерческой среды. В его формулировке, инструменты, которыми люди пользуются, одновременно «созданы, чтобы прерывать» их.
Проблема, по мнению Гоулмана, заключается в беспрецедентной интенсивности такого воздействия. Внимание находится «под осадой» не единичного отвлекающего фактора, а множества постоянно доступных каналов: сообщений, новостей, рекламы, экранов и цифровых сервисов. Поэтому управление вниманием становится активной задачей: если не защищать его намеренно, внешняя среда будет регулярно определять, на чём именно человек сосредоточен.
Гоулман связывает современную проблему внимания с наблюдением Герберта Саймона, лауреата Нобелевской премии. В 1977 году Саймон сформулировал мысль: информация потребляет внимание, а значит, избыток информации создаёт дефицит внимания. Для Гоулмана это высказывание особенно точно описывает настоящее время, когда объём доступных материалов, сообщений и стимулов стал огромным.
Главная идея состоит в том, что дефицитом становится не информация. Напротив, она доступна в изобилии: новости, поисковые результаты, рекламные сообщения, электронная переписка, контент в браузерах и социальных средах. Ограниченным ресурсом оказывается способность человека отбирать, удерживать и осмысленно направлять внимание. Чем больше информационных объектов требуют реакции, тем труднее сохранять устойчивый фокус на действительно важном.
Гоулман характеризует это положение как угрозу «обнищания внимания». Речь идёт не просто о том, что люди иногда отвлекаются, а о риске систематической утраты способности глубоко присутствовать в разговоре, работе, чтении, отношениях и собственных переживаниях. Признаки такого обнищания он видит в повседневных сценах: люди, находясь рядом друг с другом, обращаются прежде всего к телефонам, а не к собеседникам; родители физически присутствуют рядом с ребёнком, но психологически недоступны из-за переписки или экрана.
Показательным для Гоулмана является и реакция издательской индустрии на его намерение написать книгу о внимании. Один издатель поддержал тему, но сразу попросил сделать книгу короче. Этот эпизод автор использует как ироническое подтверждение того, что сама тема внимания сталкивается с культурой сокращённого времени концентрации. Даже книга, призывающая к осмысленному отношению к фокусу, должна учитывать ожидание читателя, которому трудно долго удерживать внимание.
Информационная перегрузка в его трактовке имеет также социальное измерение. Переизбыток внешних сигналов конкурирует с потребностью видеть живого человека перед собой. Когда внимание непрерывно рассеивается между новостями, сообщениями, рекламой и экраном, снижается вероятность полного контакта, эмпатии и взаимопонимания. Поэтому Гоулман рассматривает внимание как редкий и чрезвычайно ценный ресурс, которым необходимо распоряжаться намеренно, а не оставлять его полностью во власти потока информации.
Гоулман говорит об изменении социальной нормы, связанной с постоянным присутствием телефонов в личном общении. Он приводит слово pizzled, которое в 2007 году описывало состояние человека, оказавшегося рядом с собеседником, внезапно доставшим BlackBerry и начавшим взаимодействовать с кем-то другим. Термин соединял значения «озадаченный» и «раздражённый». В тот период такое поведение воспринималось как заметное нарушение общения, но затем, по словам Гоулмана, само слово исчезло вместе с BlackBerry, поскольку подобная практика стала привычной социальной нормой.
Наиболее яркий пример этой нормализации — пара в романтическом ресторане, где оба человека смотрят не друг на друга, а в свои телефоны. Для Гоулмана это не просто вопрос этикета или вежливости. Он рассматривает такую сцену как признак утраты живого контакта: люди могут находиться рядом физически, но не быть психологически доступными друг для друга.
Ту же проблему он показывает на отношениях родителей и детей. Он наблюдал мать с маленьким ребёнком: ребёнок пытался привлечь её внимание, но мать была занята перепиской. В этой ситуации, по его формулировке, она была недоступна. Гоулман отдельно подчёркивает, что то же относится и к отцам. Суть проблемы не в поле родителя, а в ситуации, когда устройство получает приоритет над непосредственным откликом на ребёнка.
Ещё один пример связан с поездкой Гоулмана в общем такси на острове Мартас-Винъярд. В микроавтобусе вместе с ним ехали семь студенток, прибывших провести выходные вместе. Через короткое время каждая из них смотрела в экран — iPhone или iPad, — но они не разговаривали между собой. Для Гоулмана это настоящая потеря: группа, которая приехала для совместного времяпрепровождения, оказывается разделённой индивидуальными цифровыми потоками.
Общий вывод состоит в том, что отношения требуют не только физической близости, но и направленного друг на друга внимания. Цифровые устройства способны разрывать этот контакт не обязательно через открытый конфликт, а через серию маленьких переключений, когда внимание неоднократно уходит к экрану. В результате совместное присутствие становится фрагментированным, а возможность заметить эмоции, реакцию, потребности и смысл слов другого человека уменьшается.
Гоулман считает особенно тревожным то, что для напоминания о базовом человеческом действии — уделить полное внимание вошедшему в кабинет человеку — потребовалась статья в Harvard Business Review под названием «Человеческий момент». Рекомендация статьи сводится к тому, чтобы отвернуться от экрана, проигнорировать телефон, остановить внутренние мысли и сосредоточиться на собеседнике. Сам факт необходимости такого совета он воспринимает как признак того, что полное взаимное внимание становится дефицитным.
Дэниел Гоулман выделяет три взаимосвязанных компонента подлинного взаимопонимания между людьми. Первым и основополагающим компонентом он называет полное взаимное внимание. Люди должны быть действительно обращены друг к другу, а не просто находиться рядом, одновременно занимаясь чем-то ещё. Без этого исходного условия, по его логике, не возникает ни глубокого эмоционального контакта, ни точного считывания невербальных сигналов.
Второй компонент — невербальная синхронность. Гоулман предлагает представить двух людей, которые находятся в настоящем контакте, и посмотреть на видеозапись их разговора без звука. Если связь между ними сильна, движения их тел будут выглядеть так, будто они специально поставлены хореографом. Это не означает буквального копирования поз или жестов, а указывает на согласованность ритма, мимики, движений и реакций.
Такую синхронность Гоулман связывает с категорией клеток мозга, которую называет осцилляторами. По его объяснению, они участвуют в том, как человек реагирует на другого человека и на физические объекты. Он подчёркивает их значение для выживания человеческого вида и в шутливой форме иллюстрирует это моментом первого поцелуя: именно такая координация определяет скорость, с которой два человека приближаются друг к другу, и предотвращает неловкое столкновение.
Третьим компонентом становится положительное эмоциональное состояние, возникающее у участников контакта. После полного внимания и невербальной синхронности людям становится хорошо друг с другом. Гоулман описывает это как приятное, радостное состояние, связанное с глубокой соединённостью. По его мнению, такие моменты являются наиболее наполненными и значимыми в жизни, поскольку в них человек не просто передаёт информацию, а переживает реальное присутствие рядом с другим.
Эти три компонента образуют последовательную структуру. Полное внимание создаёт основу для настройки на собеседника. Настройка проявляется в невербальной синхронности. А сама синхронность поддерживает эмоционально положительный опыт контакта. Если первый элемент — внимание — исчезает из-за экранов, уведомлений, внутренних тревог или спешки, то два других компонента тоже оказываются под угрозой.
Гоулман сопоставляет такое взаимопонимание с межличностным потоком. Как в индивидуальном состоянии потока человек полностью поглощён деятельностью, так в качественном человеческом контакте возникает взаимный поток: оба участника включены в происходящее, синхронизированы и испытывают позитивное состояние. Поэтому защита внимания в отношениях для него означает защиту не формального общения, а самой возможности переживать близость, взаимность и эмоциональную наполненность контакта.
Гоулман призывает занять активную позицию по отношению к «незаметному наступлению» на внимание. Его исходная мысль заключается в том, что цифровые устройства и внешние стимулы не исчезнут сами собой, поэтому людям необходимо намеренно создавать правила, ограничивающие их вмешательство в личное общение. Внимание рассматривается как слишком ценный ресурс, чтобы полностью оставлять его на усмотрение уведомлений, экранов и привычки постоянно проверять телефон.
В качестве первого примера он приводит знакомую ему пару, которая договорилась по возвращении домой класть телефоны в ящик и не смотреть на них весь вечер. Это не представлено как универсальное предписание, но показывает принцип: защита отношений требует заранее выделенного периода, в котором устройства не имеют права конкурировать за внимание. Существенна именно договорённость обоих людей, а не одностороннее требование одного партнёра к другому.
Второй пример относится к встречам за ужином. По словам Гоулмана, в США распространился игровой способ ограничить использование телефонов: участники кладут свои устройства в центр стола, а первый, кто возьмёт телефон до того, как принесут счёт, оплачивает весь ужин. Этот подход превращает отказ от проверки экрана в общее правило и создаёт понятную цену его нарушения. За внешней игровой формой стоит серьёзная задача — вернуть приоритет живому разговору.
Практический принцип особенно ясно сформулирован в упомянутой Гоулманом статье «Человеческий момент» из Harvard Business Review. Если человек приходит в кабинет и требуется наладить с ним настоящий контакт, следует отвернуться от экрана, не реагировать на телефон и другие устройства, а также прекратить внутреннее блуждание мыслей. Полное внимание должно быть направлено на собеседника, находящегося перед человеком.
Важная особенность этих способов состоит в том, что они работают не через отказ от технологий вообще, а через установление границ их использования. Телефон не объявляется вредным сам по себе; проблема возникает, когда он безоговорочно получает приоритет над разговором, семьёй, дружбой или рабочей встречей. Поэтому предложенные практики направлены на восстановление контроля человека над собственным вниманием.
Для Гоулмана такие ограничения имеют более глубокий смысл, чем улучшение манер общения. Они создают условия для полного взаимного внимания, невербальной синхронности и положительного эмоционального контакта. Иными словами, телефон, убранный в ящик или оставленный на столе нетронутым, становится не самоцелью, а средством сохранить качество отношений и человеческое присутствие.
Гоулман подчёркивает, что внимание не является единым и однородным процессом. Один из его наиболее очевидных видов — избирательное внимание: способность сосредоточиться на одном объекте и одновременно игнорировать другие. Эта способность необходима, когда человеку нужно удерживать фокус на разговоре, тексте, задаче, решении или действиях в конкретной ситуации.
Он разделяет отвлекающие факторы на две крупные категории. Первая — сенсорные отвлечения, то есть стимулы, поступающие из внешней среды. В качестве иллюстрации Гоулман обращает внимание аудитории на простую ситуацию: если слушатели смотрят на него, то могут почти не замечать доску рядом. Внимание выбирает один объект, а другой временно уходит из сознательного восприятия. По его оценке, с такими отвлечениями сравнительно легко справляться, поскольку они находятся во внешнем поле и могут быть проигнорированы при достаточно устойчивом фокусе.
Вторая категория — эмоциональные отвлекающие факторы. Они не обязательно присутствуют перед глазами или звучат вокруг человека, но могут быть значительно сильнее. Это мысли о разговоре, который прошёл неудачно, утренней ссоре с партнёром, неприятных отношениях, разочаровании, тревоге или переживании обиды. Такие внутренние события продолжают занимать психическое пространство, даже если внешне человек находится на уроке, встрече, за чтением или работой.
Главное различие между этими категориями заключается в источнике и силе захвата внимания. Сенсорный стимул можно относительно легко не замечать, потому что он не обязательно связан с личной значимостью. Эмоциональное переживание, напротив, тесно связано с тем, что беспокоит, задевает или угрожает человеку. Поэтому оно может возвращаться вновь и вновь, конкурируя с текущей задачей и затрудняя произвольную концентрацию.
Гоулман связывает это с общим принципом: чем лучше человек способен сосредотачиваться, тем эффективнее он справляется с самыми разными видами деятельности. Но эта способность особенно важна именно при эмоциональных отвлечениях, поскольку здесь недостаточно просто убрать внешний объект из поля зрения. Необходимо замечать, что внимание уже захвачено внутренним переживанием, и уметь возвращать его к тому, что происходит сейчас.
Таким образом, избирательное внимание в его изложении — это не только умение игнорировать шум, зрительные стимулы или посторонние объекты. Оно включает способность не позволять эмоционально значимым внутренним событиям полностью определять текущую мыслительную деятельность. Эта связь подготавливает дальнейшую тему Гоулмана: управление вниманием неотделимо от управления эмоциями.
По оценке Дэниела Гоулмана, эмоциональные отвлечения гораздо труднее сенсорных. Внешний объект — например, доску, шум или движение в стороне — можно сравнительно легко оставить без внимания. Но мысли о конфликте, неудачном разговоре, неприятности в отношениях или утренней ссоре с партнёром обладают другой силой: они продолжают внутренне звучать и повторно захватывают внимание.
Гоулман описывает эмоции как силу, которая направляет внимание. Когда человек расстроен, тревожен, зол или перегружен, его внимание может быть сосредоточено не на текущем деле, а на самом источнике эмоционального напряжения. В результате физическое присутствие на работе, в классе или в разговоре не гарантирует психологической включённости: ум остаётся занят тем, что вызывает беспокойство.
Эта мысль особенно важна для понимания состояния измотанности. Если человек испытывает слишком много требований, имеет слишком мало времени и недостаточно поддержки, уровень стресса становится высоким. В такой ситуации он не может перестать думать о том, что его напрягает. Внимание не удерживается на текущей задаче, поскольку переживание перегрузки постоянно требует психических ресурсов.
Гоулман связывает сильные эмоции с невозможностью выйти на уровень наивысшей производительности и потока. Поток требует полной поглощённости деятельностью, гибкости и способности отвечать на её требования. Но если эмоции слишком сильны, они перехватывают фокус, и человек уже не может направить все ресурсы на выполняемое дело. Поэтому эмоциональное напряжение снижает производительность не только через усталость, но и через прямой захват внимания.
Эта логика относится и к детям. Гоулман объясняет, что социальные переживания — например, чувство отверженности, конфликт со сверстниками или переживание из-за того, что ребёнка не пригласили на вечеринку, — могут целиком занять его ум. Чем хуже ребёнок умеет управлять такими потрясениями, тем меньше ресурсов внимания остаётся на то, чтобы слушать учителя и понимать учебный материал. Следовательно, эмоциональная саморегуляция становится условием учебной включённости.
В более широком смысле Гоулман рассматривает способность возвращать внимание из эмоционального захвата как важнейший навык. Человек не выбирает, какие эмоции возникнут: они приходят без приглашения. Однако после их появления можно научиться делать паузу, успокаиваться, замечать внутреннее состояние и решать, как действовать дальше. Эта способность образует мост между эмоциональным интеллектом и устойчивым вниманием.
Гоулман формулирует общий принцип: чем лучше человек умеет сосредотачиваться, тем лучше он справляется практически с любой деятельностью. Он иллюстрирует этот тезис данными из нескольких областей. В частности, тест на концентрацию у спортсменов, по его словам, позволяет предсказывать, насколько успешно они выступят в следующем сезоне. Внимание здесь выступает как психологическая основа будущего результата, а не как второстепенное качество.
Особое значение концентрация имеет в обучении и чтении. Гоулман отмечает, что чем меньше блуждает ум учащегося при чтении текста, тем лучше он понимает прочитанное. Это связано не только с запоминанием отдельных фраз. Для освоения предмета необходимо выстраивать накопительные ментальные модели: связывать новые сведения с предыдущими, удерживать логику текста и постепенно формировать целостное понимание.
По приведённым им данным, во время чтения книги ум в среднем блуждает от 20 до 40% времени. Исследование, о котором он говорит, проводилось на материале романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Гоулман шутливо оговаривает, что при выборе другого текста результаты могли бы отличаться, однако использует этот пример для более важного вывода: даже при чтении книги значительная часть времени может проходить без действительного присутствия внимания в тексте.
Когда внимание систематически нарушается, особенно у молодых людей, становится труднее схватывать содержание и строить те самые ментальные модели, которые свидетельствуют об овладении предметом. Чтение в такой ситуации превращается в механическое движение по строкам: человек может продолжать воспринимать слова, но не удерживать их смысл, связи между идеями и общий ход рассуждения.
Таким образом, проблема концентрации выходит за рамки кратковременной эффективности. Она влияет на глубину обучения. Если фокус постоянно прерывается, знания хуже соединяются между собой; если внимание удерживается, материал становится частью более устойчивой внутренней структуры понимания. Для Гоулмана это особенно значимо в контексте цифровой среды, где молодые люди могут постоянно переключаться между сообщениями, экранами и учебными заданиями.
Его позиция не сводится к утверждению, что любое блуждание ума вредно. Позднее он подчёркивает ценность свободного движения мыслей для творчества. Однако для понимания текста, освоения сложного материала и эффективного выполнения задач требуется фаза устойчивой концентрации. Обучение и творческое мышление, согласно этой логике, нуждаются в разных режимах внимания и в способности переходить между ними.
Гоулман описывает блуждание ума как состояние, противоположное сосредоточенности. В нейронаучной терминологии, по его словам, эти процессы антикоррелированы: если ум блуждает, человек по определению не сосредоточен на текущем объекте; если он сосредоточен, ум не блуждает. Это не означает, что блуждание мыслей всегда является чем-то плохим, но показывает, что оно несовместимо с полным фокусом на происходящем в данный момент.
Чтобы продемонстрировать масштаб явления, Гоулман приводит опрос, проведённый среди двух с половиной тысяч человек из Гарварда. Участникам дали приложение для iPhone, которое в случайные моменты дня подавало сигнал и задавало два вопроса: чем человек сейчас занимается и о чём он сейчас думает. Несовпадение между текущим занятием и содержанием мысли использовалось как показатель блуждания ума.
По итогам опроса выяснилось, что в среднем примерно в 50% случаев мысли людей находятся не там, где их действия. Человек может работать, ехать, сидеть за компьютером, разговаривать или заниматься рутинной деятельностью, но мысленно быть поглощён совершенно другим. Этот результат Гоулман использует как основание для вывода, что расхождение между внешней активностью и внутренним вниманием является не исключением, а очень распространённым состоянием.
Наиболее высокой концентрацией, что он называет ожидаемым, отличался секс. При этом Гоулман с юмором задаётся вопросом, кто именно станет заполнять приложение в такой момент. Тремя занятиями с наименьшим уровнем концентрации оказались дорога на работу, пребывание за компьютером и работа. Именно эти сферы он помещает в область низкой вовлечённости на своей схеме соотношения внимания, стресса и производительности.
Блуждание ума может свидетельствовать о недостаточной включённости в задачу. Если деятельность не вызывает интереса, не требует усилий или не воспринимается как значимая, уровень вовлечённости падает, а мысли легче уходят в другое место. В таком состоянии снижается и производительность: человек выполняет действия, но не отдаёт им достаточно внимания.
В то же время Гоулман подчёркивает двойственную природу блуждания ума. Оно становится препятствием, когда требуется читать, слушать, работать, учиться или реагировать на другого человека. Но оно же необходимо для творческого процесса, если наступает после фазы интенсивного сбора информации и концентрации на проблеме. Поэтому его задача — не устранить блуждание ума полностью, а научиться распознавать, когда оно мешает, и когда может быть полезно.
Гоулман представляет связь между производительностью и активностью мозга в виде перевёрнутой буквы U. По одной оси располагается уровень производительности — от низкого к высокому, по другой подразумевается уровень активности, связанный в том числе с гормонами стресса, такими как кортизол и адреналин. Эта схема нужна ему для различения трёх качественно разных состояний: недостаточной вовлечённости, оптимальной включённости в форме потока и измотанности вследствие чрезмерного напряжения.
В нижней части шкалы находится состояние слабой вовлечённости. Человек недостаточно мотивирован, не заинтересован и не чувствует полноценной включённости в то, что делает. Гоулман связывает это с низкой производительностью и отмечает, что отсутствие вовлечённости на рабочем месте является крупной проблемой. В этом состоянии ум особенно склонен блуждать: текущая деятельность не удерживает внимание, и мысли уходят к чему-то другому.
Оптимальная зона находится в верхней точке перевёрнутой U. Здесь человек максимально сосредоточен, возможно, даже «на 110%», и пребывает в состоянии потока. В этом режиме внимание полностью поглощено деятельностью, навыки работают на пределе, а требования задачи соответствуют возможностям человека. Производительность высока не за счёт хронического напряжения, а за счёт глубокой и устойчивой включённости.
Другая крайность — измотанность. Она возникает, когда у человека слишком много задач, слишком мало времени и недостаточно поддержки. В этом состоянии уровень стрессовых гормонов максимален, а продуктивность вновь падает. Гоулман ссылается на формулировку журнала Science, где подобное состояние было названо «нейробиологией измотанности».
Принципиально важно, что измотанность не означает высокую эффективность, доведённую до предела. Напротив, при хроническом стрессе человек перестаёт полноценно присутствовать в задаче. Его внимание захвачено переживаниями о перегрузке, источниках тревоги и нерешённых проблемах. Он может продолжать работать, но внутренне быть сосредоточенным на том, что его расстраивает и напрягает.
Таким образом, обе крайности — недостаточная вовлечённость и чрезмерная измотанность — ведут к низкой производительности, но по разным причинам. В первом случае человеку не хватает интереса, мотивации и активации; во втором, напротив, нагрузка и стресс превышают возможности саморегуляции. Поток занимает срединную оптимальную зону, в которой внимание интенсивно, но не разрушительно мобилизовано.
В ответе на вопрос слушателя Гоулман предлагает разные общие направления для этих состояний. При недостаточной вовлечённости он говорит о поиске «хорошей работы», сочетающей мастерство, интерес и ценности человека. При измотанности — о необходимости успокоения и регулярных методах физиологического расслабления: медитации, йоге, глубокой мышечной релаксации или физических упражнениях. Эти рекомендации следуют из того, что проблемы двух крайностей нельзя решать одним и тем же способом.
Поток Гоулман описывает как состояние наивысшей производительности и полной поглощённости происходящим. Это не просто сильная концентрация, при которой человек напряжённо удерживает внимание. В потоке внимание целиком занято задачей естественным образом: деятельность полностью захватывает человека, а посторонние стимулы теряют способность его отвлекать.
Он связывает понятие потока с исследованиями людей из самых разных областей мастерства — баскетболистов, балерин, нейрохирургов. Их спрашивали о моментах, когда они превосходили самих себя, находились на абсолютной высоте и даже сами удивлялись результату. По словам Гоулмана, независимо от профессии люди описывали сходное внутреннее переживание. Одной из его центральных характеристик было полное поглощение внимания деятельностью.
Иллюстрацией служит рассказ нейрохирурга о чрезвычайно сложной операции, в успехе которой он не был уверен. Операция прошла превосходно, однако только после её завершения хирург заметил обломки в углу операционной. Ему объяснили, что во время операции там обрушилась крыша, но он этого не заметил. Этот пример показывает крайнюю степень устойчивости внимания: поток может настолько полно блокировать нерелевантные стимулы, что даже значительное внешнее событие не нарушает выполнения задачи.
Гоулман подчёркивает, что поток связан не только с концентрацией, но и с максимально эффективным использованием навыков. Человек действует на пределе своих возможностей, однако остаётся гибким и адаптивным. Каким бы ни было требование ситуации, он способен ему соответствовать. Следовательно, поток не равен ригидному сужению внимания; это активная, подвижная и точная включённость в задачу.
Важная характеристика потока — его субъективная привлекательность. Это состояние приятно. Гоулман сопоставляет его с взаимопониманием между людьми: если индивидуальный поток — это полная включённость в деятельность, то глубокий контакт между двумя людьми можно назвать взаимным, межличностным потоком. В обоих случаях присутствуют поглощённость происходящим, согласованность и позитивное переживание.
Поток противопоставлен как скуке и недостаточной вовлечённости, так и измотанности. При низкой вовлечённости человек не направляет достаточно энергии на дело, поэтому ум блуждает. При избыточном стрессе внимание захватывают тревога и перегрузка. Поток же становится возможен там, где активность, интерес, навыки и требования деятельности соединяются так, что человек может полностью присутствовать в том, что делает.
Гоулман рассматривает измотанность как состояние, возникающее при сочетании чрезмерного количества задач, дефицита времени и недостатка поддержки. В этой точке его схемы уровень стрессовых гормонов, включая кортизол и адреналин, достигает максимума. Хотя внешне подобное состояние может напоминать высокую активность и большую занятость, оно не ведёт к максимальной эффективности: производительность, согласно его модели, снижается.
Он использует выражение «нейробиология измотанности», связывая его с журналом Science. Для Гоулмана важен не медицинский диагноз сам по себе, а описание переживаемого механизма. В состоянии хронического стресса человек не может прекратить думать о том, что его расстраивает, угрожает ему или перегружает. Внимание перестаёт принадлежать текущей работе и переносится на источник напряжения.
Эмоции в этом механизме играют центральную роль. Гоулман прямо говорит, что они захватывают и направляют внимание. Если эмоциональное возбуждение слишком велико, человек не способен подняться к состоянию потока, где требуется полная включённость в задачу, гибкость и устойчивое присутствие. Вместо этого его когнитивные ресурсы расходуются на повторное переживание тревоги, раздражения, страха или чувства перегруженности.
В результате хронический стресс действует двойным образом. С одной стороны, он ухудшает эмоциональное состояние. С другой — лишает человека внимания, необходимого для решения именно тех задач, которые могут быть источником стресса. Возникает замкнутый круг: перегрузка усиливает тревожные мысли, тревожные мысли отвлекают от работы, работа выполняется хуже или с большим усилием, а ощущение перегрузки становится ещё сильнее.
В ответе слушателю о том, как помочь человеку в таком состоянии, Гоулман противопоставляет измотанность недостаточной вовлечённости. Если незаинтересованному человеку требуется больше смысла, интереса и связи между работой, мастерством и ценностями, то измотанному человеку прежде всего нужно успокоение. Он предлагает искать способы, которые физиологически расслабляют конкретного человека: это могут быть медитация, йога, глубокая мышечная релаксация или занятия в спортзале.
Гоулман подчёркивает важность регулярности таких практик. Их следует выполнять каждый день, желательно до столкновения с тем, что обычно вызывает изматывающее напряжение. По его изложению, со временем это может изменить базовую точку стрессовой реакции организма, благодаря чему человек будет лучше справляться с теми же обстоятельствами или находиться в них в более расслабленном состоянии. Таким образом, восстановление внимания связывается не с попыткой силой подавить стрессовые мысли, а с последовательной тренировкой внутренней регуляции.
В модели Дэниела Гоулмана низкая вовлечённость представляет собой один из двух неблагоприятных краёв зависимости между уровнем активации и производительностью. Он описывает эту зависимость как перевёрнутую U-образную кривую: на одном краю находится состояние перегрузки и измотанности, на другом — недостаточная мотивация и слабое включение в деятельность. Между ними располагается оптимальная зона полной концентрации, или потока, где человек наиболее продуктивен, гибок и способен эффективно отвечать требованиям задачи.
Низкая производительность в состоянии недостаточной вовлечённости, по словам Гоулмана, возникает не потому, что человек обязательно испытывает сильный стресс или отвлечён тяжёлыми эмоциями. Напротив, он недостаточно активирован, недостаточно заинтересован и не погружён в то, что делает. В его описании этому состоянию соответствует слишком низкий уровень кортизола. Внимание не удерживается на текущей деятельности, потому что у человека нет достаточного внутреннего импульса, мотивации или чувства значимости работы.
В качестве иллюстрации Гоулман приводит опрос, проведённый среди 2,5 тысяч человек с помощью приложения для iPhone. В случайные моменты дня участникам задавали два вопроса: что они делают сейчас и о чём думают. Несовпадение ответов использовалось как показатель блуждания ума. Согласно приведённым данным, примерно в половине случаев мысли людей находятся не там, где происходит их деятельность. Среди занятий с наименьшей концентрацией были названы дорога на работу, работа за компьютером и собственно работа. Для Гоулмана это показывает масштаб проблемы: значительная часть повседневного труда совершается при неполном присутствии человека в задаче.
Важно, что недостаточная вовлечённость не тождественна полезному свободному блужданию ума, которое может быть источником творческих связей и озарений. В данном случае речь идёт о непреднамеренном выпадении из деятельности, когда человек не включён в задачу и потому не реализует свои способности. Такое состояние противопоставлено потоку, при котором сложность задачи соответствует уровню навыков, а внимание полностью захвачено происходящим.
В ответ на вопрос слушателя о том, как помочь недостаточно вовлечённому другу, Гоулман предлагает искать то, что он называет «хорошей работой». Она возникает на пересечении трёх элементов: того, в чём человек действительно компетентен; того, чем он искренне увлечён; и того, что соответствует его ценностям и этике. Когда мастерство, интерес и ценностная значимость совпадают, человек, по мысли Гоулмана, естественным образом смещается от апатии и слабой включённости к более высокому уровню мотивации, а затем ему становится легче входить в состояние потока.
Практический вопрос в таком случае состоит не только в том, как заставить себя сильнее работать в текущих условиях, но и в том, какую деятельность можно сделать большей частью дня, недели, месяца или карьерного пути. Гоулман предлагает рассматривать вовлечённость как результат более глубокого совпадения между способностями человека, его интересом и ощущением осмысленности того, что он делает. Таким образом, слабая производительность объясняется не просто нехваткой дисциплины, а отсутствием достаточно сильной и ценностно подкреплённой связи между человеком и его работой.
Дэниел Гоулман подчёркивает, что блуждание ума нельзя считать исключительно недостатком внимания. В нейронаучном описании, на которое он ссылается, концентрация и блуждание ума антикоррелированы: если человек полностью сосредоточен, его ум в данный момент не блуждает; если мысли свободно уходят в сторону, это означает отсутствие сосредоточенности на текущей задаче. Однако из этого не следует, что любое отсутствие концентрации вредно. По мнению Гоулмана, блуждание ума необходимо для творческого мышления.
Он описывает творческий процесс как последовательность двух разных режимов внимания. Сначала требуется собрать необходимую информацию, погрузиться в проблему и по-настоящему сосредоточиться на ней. Эта фаза создаёт материал, с которым затем может работать мышление. После этого проблему нужно временно отпустить: прекратить прямые попытки найти решение и позволить уму свободно перемещаться между идеями, образами и воспоминаниями.
Именно в такие моменты, по словам Гоулмана, могут возникать неожиданные решения. Он отмечает, что в истории науки и математики известны случаи, когда важные идеи приходили людям не в момент напряжённой работы за столом, а во время душа, поездки в автобусе, прогулки с собакой или другого занятия, не требующего полного интеллектуального напряжения. В свободном режиме ум может соединять элементы, которые обычно находятся далеко друг от друга. Создание новой, ценной связи между ранее разрозненными элементами Гоулман называет сутью творческого акта.
При этом творческое блуждание ума не отменяет необходимости вновь вернуться к концентрации. Когда идея возникла, её нужно проверить, развить, оформить и воплотить в действие. Для этого требуется противоположный режим — направленное внимание, позволяющее удерживать задачу, доводить работу до результата и соотносить замысел с практическими требованиями. Следовательно, продуктивное творчество строится не на выборе между сосредоточенностью и рассеянностью, а на их чередовании.
Гоулман тем самым различает два внешне похожих состояния. В первом случае человек невольно отвлекается от работы из-за низкой вовлечённости, эмоциональных переживаний или цифровых раздражителей; это ухудшает понимание и производительность. Во втором случае человек сознательно или естественно выходит из режима узкой концентрации после предварительной глубокой работы с задачей; это даёт мышлению возможность образовать неожиданные связи. Ценность блуждания ума определяется не самим фактом ухода внимания от задачи, а его местом в более широкем творческом процессе и последующим возвращением к работе.
Дэниел Гоулман утверждает, что для полноценной эффективности лидеру необходимы три вида фокуса: внутренний фокус, фокус на других людях и внешний фокус. Эта модель связывает лидерство не только с аналитическими навыками или способностью достигать целей, но и с умением понимать себя, других людей и более широкую систему, в которой действует организация.
Внутренний фокус означает способность замечать собственные состояния, эмоциональные сигналы, внутренние реакции и ценностные ориентиры. Он нужен для самоуправления, принятия решений и сохранения связи с тем, что человек считает правильным. В логике Гоулмана лидер, не обладающий внутренним фокусом, рискует потерять «руль»: он может быть активным и интеллектуально сильным, но не чувствовать, соответствует ли выбранное действие его ценностям, целям и этическому смыслу.
Фокус на других людях связан с эмпатией. Гоулман включает в него способность понимать, как другой человек воспринимает ситуацию, чувствовать его эмоциональное состояние и быть готовым помочь, если у него есть потребность. Такой фокус позволяет лидеру строить отношения, говорить с сотрудниками на понятном им языке, понимать их мотивы и поддерживать их вовлечённость. Без него лидер может оказаться неспособным увидеть ситуацию глазами тех, кем он руководит, даже если хорошо разбирается в задачах и процессах.
Внешний фокус относится к системному мышлению и стратегическому видению. Лидер должен воспринимать не только непосредственную рабочую ситуацию, но и экосистему, в которой существует его организация: изменения рынка, действия конкурентов, будущие потребности, новые направления и угрозы. Отсутствие такого фокуса, по словам Гоулмана, делает организацию уязвимой для неожиданностей и лишает её способности вовремя замечать важные перемены.
В ответ на вопрос слушателя о том, образуют ли эти три фокуса иерархию, Гоулман прямо говорит, что иерархии между ними нет. Каждый фокус можно развивать отдельно, а у конкретных лидеров они могут быть развиты крайне неравномерно. Человек способен хорошо управлять собой и быть сильным в системном мышлении, но плохо понимать других людей. Или, напротив, он может быть эмоционально чутким и социально компетентным, но не видеть широкого контекста и стратегических взаимосвязей.
Для пояснения этой неравномерности Гоулман упоминает тип сильных индивидуальных специалистов, которые могут отлично работать с системами и глубоко погружаться в технические задачи, но не обладать достаточной эмпатией. Он приводит пример талантливого системного специалиста, которого компания не выпускала к клиентам: тот непрерывно говорил о своём предмете, но не останавливался, чтобы узнать, что думает клиент, как он видит проблему и что именно ему нужно. Этот пример показывает, что профессиональная компетентность и системное мышление сами по себе не гарантируют способности выстраивать эффективное человеческое взаимодействие.
В совокупности три фокуса позволяют лидеру не оставаться без внутреннего ориентира, не терять понимание людей и не быть застигнутым врасплох внешними изменениями. Внутренний фокус даёт самоуправление и этическую направленность, фокус на других — качество отношений и мобилизацию людей, а внешний — стратегическую чувствительность к системе и будущему.
Говоря о внутреннем фокусе, Дэниел Гоулман обращается к случаю из неврологии, который разбирал нейробиолог Антонио Дамасио. Речь идёт о корпоративном юристе с небольшой опухолью в префронтальной области мозга. Опухоль была обнаружена рано и успешно удалена, при этом после операции у человека не наблюдалось очевидного снижения интеллекта, памяти или базовой способности удерживать внимание. Его IQ оставался высоким, а стандартные неврологические проверки не выявляли серьёзных нарушений.
Тем не менее после операции человек утратил способность эффективно работать и в целом организовывать свою жизнь. Он потерял работу, от него ушла жена, он лишился дома и оказался вынужден жить у брата. Гоулман использует этот случай, чтобы показать: рациональные способности сами по себе недостаточны для принятия решений. Человек может быть умён, помнить факты, анализировать варианты и при этом оказаться неспособным выбрать действие.
Как объясняет Гоулман, во время операции была нарушена связь между префронтальной областью, отвечающей за сознательное внимание к важному, обучение и принятие решений, и эмоциональными центрами мозга, включая миндалевидное тело. Именно отсутствие этой связи стало ключом к пониманию проблемы. Когда Дамасио спросил юриста, на какое время назначить следующую встречу, тот смог рационально перечислить доводы за и против каждого возможного часа в ближайшие две недели, но не мог решить, какой вариант предпочесть.
В изложении Гоулмана любое значимое решение требует обращения к накопленному жизненному опыту. Однако этот опыт не обязательно переживается в форме словесного рассуждения. Система, которая собирает и удерживает эмоционально значимый жизненный опыт, связана с древними структурами мозга и имеет богатые связи с телом, в том числе с желудочно-кишечным трактом. Поэтому человек может переживать телесное ощущение: «это правильно» или «это неправильно», ещё не успев сформулировать объяснение.
Дамасио называет такие телесно окрашенные сигналы соматическими маркерами. В интерпретации Гоулмана они не заменяют анализ фактов, но добавляют к нему важный тип данных. Внутренний фокус нужен для того, чтобы замечать эти сигналы, отличать внутреннее согласие от внутреннего сопротивления и не игнорировать информацию, которую передаёт тело.
Для иллюстрации он приводит исследование калифорнийских предпринимателей, построивших бизнесы стоимостью в сотни миллионов или миллиарды долларов. По его пересказу, их подход к решениям был похож: они тщательно собирали информацию, изучали цифры и стремились видеть полную картину, но не заключали сделку, если она внутренне казалась им неправильной. Иными словами, рациональный анализ был необходим, однако окончательное решение также проходило через внутреннее ощущение.
Таким образом, внутренний фокус у Гоулмана — это не уход в субъективность и не отказ от данных. Это способность соединить анализ внешней информации с чувствительностью к собственному эмоциональному и телесному опыту. Человек, утративший доступ к таким сигналам, может сохранять интеллектуальные способности, но испытывать серьёзные трудности с выбором, приоритизацией и практическим действием.
Дэниел Гоулман расширяет значение внутреннего фокуса, связывая его не только с выбором между практическими вариантами, но и с этической направленностью лидерства. Внутреннее чувство, выражающееся в переживании «это правильно» или «это неправильно», он называет этическим рулём. Такой ориентир помогает человеку соотносить действие не только с выгодой, рациональными аргументами или внешним давлением, но и с личным чувством смысла, ценностями, целью и этикой.
Гоулман иллюстрирует эту мысль историей Джорджа Лукаса. По его рассказу, Лукас не был успешным учеником, затем нашёл себя в кино, получил возможность снимать фильмы и в итоге столкнулся с конфликтом со студией. Он был недоволен тем, как студия смонтировала его фильм, поскольку считал, что его художественный замысел был искажён. Когда ему предложили снять следующий фильм при поддержке студии, он решил отказаться от привычной модели и профинансировать следующий проект самостоятельно.
Это решение окружающие оценивали как крайне рискованное. Лукас столкнулся с нехваткой денег и был вынужден обращаться во множество банков, прежде чем получил кредит. Однако он продолжил действовать в соответствии со своим внутренним убеждением, потому что для него было неприемлемо снова отдать творческий контроль над фильмом студии. В результате он завершил картину «Звёздные войны».
Для Гоулмана эта история важна не как пример гарантии коммерческого успеха, а как пример решения, основанного на целостности. Лукас, согласно изложению, не просто предпочёл один бизнес-вариант другому: он отказался от сценария, который внутренне считал неправильным по отношению к своему замыслу. Его выбор определялся ощущением, что передача контроля противоречит тому, кем он является как творческий человек и чему хочет служить.
Гоулман подчёркивает, что вопросы смысла, ценностей и этики обычно не решаются исключительно словами. Сначала человек ощущает внутреннее согласие либо несогласие с предполагаемым действием, а затем уже может объяснить это рационально. Поэтому внутреннее осознание для лидера важно не только как источник интуиции, но и как способность не утрачивать связь с собственными моральными основаниями.
В современном контексте, по мнению Гоулмана, каждому лидеру нужен прочный этический руль. Без него решения могут быть эффективными в узком смысле — например, выгодными, быстрыми или удобными, — но не соответствовать более глубокому пониманию целей и ответственности. Внутренний фокус позволяет заметить этот разрыв до того, как действие будет совершено.
Дэниел Гоулман определяет когнитивную эмпатию как способность понимать, как другой человек думает о вещах, какие у него ментальные модели и каким образом он видит мир. Это не означает обязательного согласия с его взглядами. Речь идёт о способности временно занять его когнитивную позицию, увидеть ситуацию через его представления, язык, цели и способы интерпретации происходящего.
Когнитивная эмпатия особенно важна для общения лидера с другими людьми. По словам Гоулмана, человек, обладающий этим навыком, способен говорить с собеседником в терминах, которые тому действительно понятны и близки. Он не просто передаёт собственное сообщение, а адаптирует его к тому, как его услышит конкретный человек. Благодаря этому коммуникация перестаёт быть односторонним изложением позиции лидера и становится более точным взаимодействием.
Гоулман считает, что менеджеры и лидеры с развитой когнитивной эмпатией могут добиваться от людей результатов выше ожидаемых. Причина состоит в том, что они понимают, что имеет значение для конкретных сотрудников и каким образом их можно мобилизовать. Они лучше видят мотивы людей, их приоритеты, опасения и способы восприятия задач, а потому могут связывать общую цель с тем, что важно для исполнителя.
Эта форма эмпатии входит в более широкий фокус на других людях. Внутренний фокус помогает лидеру понимать собственные реакции и ценности, а когнитивная эмпатия помогает выйти за пределы собственной точки зрения. Без неё человек рискует говорить только на языке своих представлений, не замечая, что его слова могут быть непонятны, неубедительны или не связаны с реальными потребностями собеседника.
Вместе с тем Гоулман не считает когнитивную эмпатию достаточной сама по себе. Понимать, как другой человек мыслит, ещё не значит чувствовать его эмоциональное состояние или быть готовым оказать поддержку. Поэтому когнитивная эмпатия является необходимой частью лидерской эффективности, но должна дополняться эмоциональной эмпатией и эмпатической заботой.
Эмоциональную эмпатию Дэниел Гоулман описывает как непосредственное ощущение того, что происходит с другим человеком. Если когнитивная эмпатия позволяет понять его взгляды, ментальные модели и способ мышления, то эмоциональная эмпатия связана с чувствительностью к его актуальному переживанию: напряжению, тревоге, радости, обиде, растерянности или иному эмоциональному состоянию.
Для Гоулмана эта способность является столь же необходимой, как и когнитивное понимание. Он подчёркивает, что лидер, у которого есть только когнитивная эмпатия, но отсутствует эмоциональная, будет «промахиваться». Такой человек может правильно понимать структуру аргументов другого, его интересы и логику поведения, но не замечать, что собеседник эмоционально перегружен, деморализован, испуган, раздражён или нуждается не только в рациональном объяснении.
Эмоциональная эмпатия делает отношения менее механистичными. Она позволяет реагировать не на абстрактную роль сотрудника, клиента или партнёра, а на живого человека в конкретном состоянии. В этом смысле она связана с тем, что Гоулман ранее называл полным вниманием: чтобы действительно почувствовать другого, необходимо быть с ним в контакте, а не отвлекаться на собственные мысли, экран, уведомления или формальное выполнение коммуникативной процедуры.
Эта форма эмпатии также важна для лидерского воздействия. Руководитель может понимать, как сформулировать задачу, но без эмоциональной чувствительности не заметить, что команда находится на грани измотанности, что один из сотрудников потерял уверенность или что внешне спокойное согласие скрывает тревогу и сопротивление. По логике Гоулмана, эмоциональная эмпатия позволяет распознавать такие состояния до того, как они превратятся в серьёзное снижение мотивации, конфликт или уход людей.
При этом эмоциональная эмпатия не подменяет собой действия. Она даёт доступ к эмоциональной реальности другого человека, но для полноценного лидерского поведения должна быть дополнена готовностью помочь. Именно этот следующий шаг Гоулман называет эмпатической заботой.
Третьим видом эмпатии Дэниел Гоулман называет эмпатическую заботу. Она появляется тогда, когда человек не ограничивается пониманием того, как другой мыслит, и непосредственным ощущением того, что он переживает. Эмпатическая забота включает ещё один элемент: если у другого есть потребность и существует возможность помочь, возникает склонность эту помощь оказать.
В такой формулировке эмпатическая забота переводит эмпатию из области восприятия в область действия. Когнитивная эмпатия даёт понимание, эмоциональная эмпатия — чувствительность к переживанию, а эмпатическая забота — направленность на благополучие другого. Речь не обязательно идёт о спасении, решении всех чужих проблем или отказе от собственных границ. В контексте выступления это означает готовность откликнуться на реальную нужду человека, если помощь возможна.
Эта идея связана с начальной историей Гоулмана о притче о добром самарянине. Он подчёркивает, что путь к помощи начинается с внимания: сначала нужно заметить другого человека, затем настроиться на него, понять или почувствовать, что с ним происходит, и лишь после этого может возникнуть сострадание и действие. Если человек вообще не был замечен, весь дальнейший путь — от понимания к помощи — становится невозможным.
В лидерском контексте эмпатическая забота является одним из оснований лояльности людей к руководителю. Гоулман утверждает, что лидеры, которым сотрудники наиболее преданы и на которых им нравится работать, обладают всеми тремя видами эмпатии. Они способны понять точку зрения человека, почувствовать его состояние и отнестись к его нуждам не с равнодушием, а с готовностью поддержать.
Таким образом, эмпатическая забота не сводится к мягкости или доброжелательной манере общения. В модели Гоулмана это практический компонент эффективных отношений: он показывает людям, что лидер воспринимает их не только как средство достижения целей, но и как людей с переживаниями, потребностями и достоинством.
Дэниел Гоулман ссылается на статью Harvard Business Review под названием «Leadership Run Amok» («Лидерство, вышедшее из-под контроля»), чтобы описать тип руководителя, у которого может быть развита когнитивная эмпатия, но отсутствуют эмоциональная эмпатия и эмпатическая забота. Такой лидер способен понимать, как устроена работа, как мыслит человек или каким образом можно добиться результата, но не чувствует, что происходит с людьми, и не считает их переживания существенными.
В изложении Гоулмана подобные руководители нередко очень хорошо достигают поставленных целей. Они могут быть сильными в анализе, переговорах, организации процессов и мобилизации ресурсов. Однако их ориентация на результат не компенсирует отсутствия человеческой чувствительности. Если лидер не воспринимает эмоциональное состояние сотрудников и не проявляет интереса к их нуждам, его поведение начинает разрушать моральное состояние команды.
Гоулман описывает причинную цепочку следующим образом: руководитель, которому безразлично, что происходит с людьми, деморализует их; деморализованные сотрудники начинают хотеть уйти, если у них есть такая возможность. В этой логике проблема не ограничивается личной неприятностью или несовместимостью характеров. Она затрагивает качество отношений, приверженность команде и устойчивость организации.
Когнитивная эмпатия без эмоциональной может даже усиливать этот риск. Если человек понимает, как мотивировать других или какие аргументы на них воздействуют, но не чувствует их состояния и не испытывает заботы, это понимание может остаться инструментальным. Лидер будет видеть людей как ресурс для достижения целей, а не как участников общего дела, чьи чувства и благополучие влияют на качество работы.
Гоулман противопоставляет этому профилю лидеров, которым люди искренне преданы. Их отличает сочетание всех трёх видов эмпатии: они понимают мышление людей, чувствуют их эмоциональное состояние и готовы помогать, когда это необходимо. Следовательно, лидерская эффективность в его подходе не измеряется только выполнением задач. Она включает способность сохранять человеческое достоинство отношений и создавать условия, в которых люди не только работают, но и хотят оставаться частью команды.
Внешний фокус Дэниел Гоулман называет третьим необходимым измерением эффективного лидерства. Если внутренний фокус направлен на собственные состояния, ценности и решения, а фокус на других — на понимание людей, то внешний фокус обращён к окружающей системе. Он нужен прежде всего для стратегии, потому что стратегия требует видеть не только текущую задачу или отдельный продукт, но и всю среду, в которой действует организация.
По словам Гоулмана, лидер должен понимать экосистему своей организации. Это означает способность замечать взаимосвязи, чувствовать, что будет работать в будущем, видеть, какие изменения происходят вокруг и что компании потребуется делать дальше. Внешний фокус требует мышления в масштабе большой картины, а не только оптимизации ближайших процессов.
Такое мышление связано с умением смотреть за пределы того, что уже приносит результат. Организация может быть успешна сегодня, иметь сильный продукт, узнаваемый бренд и устойчивую бизнес-модель, однако этого недостаточно для сохранения успеха в меняющейся среде. Лидер с развитым внешним фокусом должен замечать не только подтверждения текущей стратегии, но и признаки того, что ситуация начинает меняться.
Гоулман использует историю BlackBerry как предупреждающий пример недостатка стратегической чувствительности. По его оценке, компания была сосредоточена на текущем успешном продукте и не уделила достаточного внимания более широкому полю изменений, в том числе действиям конкурентов. В результате она оказалась застигнута врасплох.
В ответе на вопрос о трёх фокусах Гоулман также отмечает, что системное мышление может сочетаться с дефицитом эмпатии. Человек может быть выдающимся специалистом по системам и при этом плохо понимать клиентов, коллег или сотрудников. Поэтому внешний фокус не следует путать с универсальной лидерской зрелостью: он важен, но не заменяет внутреннего самоуправления и способности видеть человеческую сторону ситуации.
В обобщённой формуле Гоулмана отсутствие внешнего фокуса приводит к потере стратегического предвидения. Лидер и организация рискуют действовать эффективно внутри привычной модели, но не заметить, что сама модель перестала соответствовать реальности.
Для объяснения стратегического значения внешнего фокуса Дэниел Гоулман противопоставляет два вида мышления: эксплуатацию и исследование. Эксплуатация означает работу с тем, что уже доказало свою ценность. Организация берёт успешный продукт или бренд, продолжает его настраивать, улучшать, дорабатывать и извлекать из него всё больше результата. Такой подход естественен: если решение работает, его хочется сделать ещё лучше.
Однако Гоулман подчёркивает опасность ситуации, в которой эксплуатация полностью вытесняет исследование. Исследование предполагает широкий взгляд на внешнюю среду: наблюдение за тем, куда движется рынок, что делают конкуренты, какие новые технологии и потребности возникают, какие возможности могут стать значимыми в будущем. Это также включает исследования и разработки, попытки создавать следующий продукт или направление, а не только совершенствовать существующее.
В качестве примера перекоса в сторону эксплуатации он называет BlackBerry. По его словам, компания продолжала тонко настраивать продукт и бренд, которые хорошо работали на неё в тот момент. Проблема заключалась в том, что она недостаточно занималась исследованием: не смотрела достаточно широко на развитие среды и не заметила действий конкурентов, в том числе Samsung. В результате компания оказалась не готова к изменению конкурентной ситуации.
Этот пример в выступлении не означает, что эксплуатация сама по себе ошибочна. Напротив, Гоулман признаёт её как один из базовых и необходимых видов стратегического мышления. Опасность возникает тогда, когда успех существующего решения сужает внимание руководителей. Они начинают воспринимать настоящее как продолжение прошлого и сосредотачиваются на улучшении уже знакомого, вместо того чтобы выделять внимание и ресурсы на поиск следующей возможности.
Баланс между эксплуатацией и исследованием поэтому связан с распределением внимания. Лидеру недостаточно видеть, как сделать текущий продукт эффективнее; ему также необходимо замечать слабые сигналы будущих изменений. В терминологии Гоулмана это и есть задача внешнего фокуса: видеть экосистему, отслеживать движение среды и не позволять текущему успеху заслонить перспективу.
Дэниел Гоулман предлагает рассматривать внимание как ментальную мышцу. Он сравнивает тренировку внимания с занятиями в спортзале: когда человек повторяет упражнение с весом, укрепляется именно та мышца, которую он тренирует. Аналогичным образом регулярное возвращение внимания к выбранному объекту укрепляет способности, связанные с концентрацией и саморегуляцией.
Ключевой тезис Гоулмана состоит в том, что способность внимания не должна считаться неизменной данностью. Её можно укреплять упражнениями. Для этого не требуется постоянно поддерживать идеальную, непрерывную сосредоточенность. Напротив, особенно важным моментом тренировки становится обнаружение того, что ум отвлёкся, и последующее мягкое возвращение к объекту внимания.
По словам Гоулмана, именно такое возвращение укрепляет связи в нейронных цепях внимания. Он ссылается на исследование, проведённое в Университете Эмори, и называет эту способность базовой мышцей ума. В его логике внимание — фундаментальный навык, который влияет на возможность удерживать задачу, регулировать эмоциональные реакции, противостоять отвлечениям и делать осознанный выбор вместо автоматического следования импульсу.
Гоулман считает примечательным, что большинство людей почти не тренирует эту способность. Вместо этого они полагаются на внешние стимулы, которые сами захватывают внимание: яркие новости, рекламу, уведомления, новизну, развлечения и цифровые сигналы. Такая зависимость от внешнего захвата внимания особенно заметна в среде, где значительная часть экономики, по его словам, построена на борьбе за человеческое внимание.
На этом фоне развитие способности самостоятельно направлять собственный ум Гоулман называет радикальным шагом. Человек перестаёт быть лишь объектом воздействий со стороны экранов, новизны и эмоциональных раздражителей и получает возможность выбирать, на чём удерживать внимание. При этом тренировка не предполагает полного избавления от отвлечений: их появление признаётся естественным. Важна способность заметить уход ума и вернуться.
Такое понимание внимания связывает его с более широкой темой эмоционального интеллекта. По словам Гоулмана, цепи мозга, связанные с эмоциями, эмпатией и вниманием, переплетены. Поэтому укрепление внимания важно не только для продуктивности, но и для управления внутренним состоянием, качества отношений и более осмысленного поведения.
В качестве простого упражнения для тренировки внимания Дэниел Гоулман предлагает практику наблюдения за дыханием. Он подчёркивает, что для знакомства с этим методом достаточно двух минут. Упражнение строится не на сложной технике и не на попытке особым образом изменить своё состояние, а на последовательном возвращении внимания к непосредственным ощущениям дыхания.
Гоулман предлагает сесть прямо, закрыть глаза и направить внимание на дыхание. При этом не нужно пытаться контролировать его темп, глубину или ритм. Задача состоит в том, чтобы просто наблюдать за дыхательным процессом: чувствовать, как воздух входит и выходит, возможно замечать ощущения в ноздрях, отслеживать полный вдох и полный выдох. После каждого цикла внимания предлагается снова начать со следующего вдоха.
Центральный момент упражнения наступает тогда, когда человек обнаруживает, что мысли ушли в другое место. Гоулман не описывает такое отвлечение как ошибку или провал. Напротив, нужно заметить его, мягко вернуть внимание к дыханию и начать наблюдение заново. Не требуется ругать себя, бороться с мыслями или добиваться того, чтобы ум никогда не блуждал.
После короткой практики Гоулман спрашивает аудиторию, заметил ли кто-нибудь, что его ум блуждал, и смог ли кто-то вернуть его обратно. Этот вопрос подводит к главной мысли упражнения: повторением является не удержание идеально стабильной концентрации, а именно акт возвращения внимания. Каждый раз, когда ум уходит в сторону и человек замечает это, а затем снова направляет фокус на дыхание, происходит тренировка.
По утверждению Гоулмана, такие возвращения укрепляют соответствующие нейронные цепи внимания. Он связывает этот вывод с исследованиями Университета Эмори. В более широком контексте выступления эта практика является примером осознанности: она тренирует способность управлять направлением внимания, а через это может поддерживать и эмоциональную саморегуляцию.
Особенность метода в том, что он не требует устранить все внешние и внутренние раздражители. Отвлечения продолжают возникать, поскольку это естественное свойство ума. Тренируемым навыком становится способность не следовать каждому отвлекающему импульсу автоматически, а замечать его и возвращаться к выбранному объекту. Поэтому практика наблюдения за дыханием у Гоулмана выступает базовым упражнением для развития устойчивости внимания.
Дэниел Гоулман описывает два противоположных механизма работы внимания: привыкание и ориентировочную реакцию. Привыкание проявляется, когда мозг снова и снова сталкивается с одним и тем же стимулом. В качестве примера он приводит привычный маршрут на работу: если человек день за днём идёт одной дорогой, то постепенно перестаёт замечать большую часть окружающих деталей. По словам Гоулмана, мозг таким образом экономит внимание.
Этот механизм сам по себе не оценивается как плохой. Он позволяет не расходовать когнитивные ресурсы на полностью знакомые и повторяющиеся элементы среды. Однако у него есть и следствие: привычная реальность перестаёт привлекать внимание, даже если в ней могут происходить важные изменения. Поэтому для осознанного управления вниманием нужно уметь замечать, когда мозг действует на автопилоте и перестаёт воспринимать то, что стало слишком знакомым.
Противоположностью привыкания Гоулман называет ориентировочную реакцию. Она возникает при столкновении с чем-то новым, необычным или неожиданным. Новизна возбуждает мозг и автоматически привлекает внимание. Этот механизм делает человека особенно восприимчивым к отличающимся стимулам, даже если различие невелико.
Гоулман связывает ориентировочную реакцию с логикой современной экономики. Он предлагает задуматься о том, что стоит за сезонными модными новинками или ежегодным появлением новых автомобилей. По его описанию, часто это не полностью новые вещи, а небольшие вариации уже известного базового продукта. Однако этих отличий достаточно, чтобы вызвать ощущение новизны и привлечь внимание потребителя.
Следовательно, привычность и новизна управляют вниманием без обязательного сознательного решения со стороны человека. Повторяющееся становится невидимым, а неожиданное автоматически захватывает фокус. На этом строятся многие способы привлечения интереса — от обновления товаров до цифровых стимулов, рекламы и постоянно меняющегося информационного потока.
На фоне этих автоматических механизмов Гоулман вновь подчёркивает значение тренировки внимания. Умение самостоятельно направлять внимание означает способность не быть полностью зависимым ни от притупляющего действия привычки, ни от захватывающей силы новизны. Человек может замечать, что его внимание автоматически уходит к новому стимулу, и возвращать его к тому, что действительно считает важным.
Дэниел Гоулман рассматривает осознанность как практический способ укреплять способность управлять вниманием. В его изложении базовое упражнение предельно простое: нужно сесть прямо, закрыть глаза и направить внимание на дыхание, не пытаясь его регулировать. Задача состоит в том, чтобы замечать ощущения вдоха и выдоха — например, движение воздуха в ноздрях, — а затем снова и снова возвращаться к следующему вдоху.
Ключевым элементом практики Гоулман считает не способность непрерывно удерживать внимание на дыхании. Напротив, он подчёркивает, что ум неизбежно будет отвлекаться: уходить к воспоминаниям, планам, переживаниям или внешним стимулам. Собственно тренировочное «повторение» происходит в момент, когда человек замечает это блуждание и мягко возвращает внимание обратно. По мысли Гоулмана, именно такие повторяющиеся возвращения укрепляют нейронные связи, связанные с управлением вниманием.
Он сравнивает внимание с ментальной мышцей. Как физическая мышца развивается через повторения при тренировке с весом, так и способность концентрироваться развивается через многократное возвращение к выбранному объекту внимания. В этой логике осознанность не является пассивным расслаблением или попыткой «ни о чём не думать». Это активная тренировка замечания отвлечения и восстановления фокуса.
Гоулман связывает осознанность не только с концентрацией, но и с эмоциональной саморегуляцией. Когда человек расстроен, тревожен, раздражён или перегружен, эмоции способны захватить внимание: вместо текущей задачи ум продолжает возвращаться к источнику напряжения. Практика наблюдения за дыханием создаёт навык замечать такое смещение и не следовать ему автоматически. Поэтому осознанность в выступлении описывается как способ одновременно укреплять фокус и снижать власть эмоциональных отвлечений.
Для обозначения этой практики Гоулман использует термин «осознанность», популяризацию которого в медицинской и прикладной среде он связывает с Джоном Кабат-Зинном. В его трактовке это по существу тот же навык, который был продемонстрирован слушателям: наблюдать за дыханием, замечать уход внимания и возвращать его без самокритики и принуждения.
Гоулман также отмечает, что современная среда делает такую тренировку особенно актуальной. Экономика, цифровые устройства, уведомления, рекламные механизмы и постоянно обновляющийся поток информации во многом устроены так, чтобы захватывать внимание. Поэтому развитие способности самостоятельно направлять ум он называет радикальным шагом: человек перестаёт полностью полагаться на внешние стимулы и получает возможность сознательно выбирать, чему уделять внимание.
В его аргументации осознанность помогает сдвигаться от состояния измотанности к более устойчивому эмоциональному состоянию. Она не отменяет внешние стрессоры, но способна изменить исходный уровень физиологического и эмоционального напряжения, благодаря чему человеку легче сохранять вовлечённость, возвращаться к работе и не позволять тревожным мыслям полностью определять качество внимания.
Гоулман иллюстрирует эффект регулярной практики осознанности исследовательской работой Ричарда Дэвидсона, нейробиолога из Университета Висконсина, изучающего связь работы мозга и эмоций. В пересказе Гоулмана, Дэвидсон обращал особое внимание на соотношение активности в правой и левой префронтальных областях мозга.
Согласно описанной модели, когда человек сильно расстроен, тревожен, раздражён или эмоционально возбуждён, повышается активность в правой префронтальной области — зоне непосредственно за лбом. Одновременно активируется миндалевидное тело, которое Гоулман называет системой, запускающей реакцию «бей, беги или замри». Напротив, переживание позитивного, энергичного и благополучного состояния связано с большей активностью в левой префронтальной области и отсутствием выраженной активности справа.
Гоулман передаёт вывод Дэвидсона о том, что у каждого человека в состоянии покоя существует индивидуальное соотношение такой активности, связанное с его обычным эмоциональным диапазоном. Люди, находящиеся в середине этого распределения, переживают как хорошие, так и плохие дни. Сильное смещение вправо в этой логике связано с более высокой уязвимостью к тревожности или депрессивным состояниям, тогда как выраженное смещение влево описывается как признак психологической устойчивости и способности быстрее восстанавливаться после неудач.
Для проверки возможности изменить этот фон Дэвидсон, как рассказывает Гоулман, сотрудничал с Джоном Кабат-Зинном. Они работали с сотрудниками биотехнологического стартапа — среды, которую спикер характеризует как постоянно напряжённую и требующую круглосуточной вовлечённости. Участников обучали практике осознанности, которая по своей структуре сводилась к наблюдению за дыханием и возвращению внимания, когда оно отвлекается.
Практика проводилась по тридцать минут в день в течение восьми недель. До начала вмешательства показатели активности мозга участников, по изложению Гоулмана, были смещены вправо: сотрудники испытывали выраженное напряжение и измотанность. По завершении восьминедельного периода их показатели начали сдвигаться влево, то есть в сторону более позитивного и устойчивого эмоционального состояния.
Особенно важным для Гоулмана является не только нейрофизиологическое наблюдение, но и субъективный эффект, о котором сообщали сами участники. Люди начали спонтанно говорить, что снова получают удовольствие от работы и вспомнили, за что любят свою профессию. В интерпретации спикера это означает, что улучшение эмоционального состояния меняет не просто настроение в отдельный момент, но и качество вовлечённости в деятельность: работа перестаёт восприниматься исключительно как источник давления.
На этом основании Гоулман объясняет, почему компании начинают внедрять практики осознанности. В его речи это не представлено как универсальное решение всех организационных проблем, но как способ помочь сотрудникам управлять внутренним состоянием, уменьшать хроническую перегрузку и восстанавливать связь с интересом к своей работе. Логика такова: при меньшем захвате внимания стрессом у человека появляется больше ресурсов для фокусировки, включённости и продуктивного действия.
Гоулман подчёркивает, что наибольшая потребность в целенаправленном развитии внимания существует не у взрослых, а у детей. Его аргумент строится на том, что детство изменилось под воздействием цифровой среды. Постоянные сообщения, экраны, мобильные устройства и привычка к частому переключению внимания стали частью повседневности детей и подростков, а это, по мнению спикера, способно затруднять развитие устойчивой концентрации.
В качестве примера он приводит рассказ учительницы восьмого класса, которая двадцать лет преподавала тринадцатилетним ученикам одну и ту же книгу — «Мифологию» Эдит Гамильтон. В последние несколько лет, по её наблюдениям, школьники всё чаще говорили, что им трудно читать этот текст, поскольку он кажется им слишком сложным. Учительница связывала это с постоянной отвлекаемостью и ослаблением способности длительно удерживать внимание на содержательно сложном материале.
Гоулман не ограничивается школьным чтением. Он описывает случай, когда увидел ребёнка примерно девяти или десяти лет, который ехал на велосипеде и одновременно переписывался. Для него этот эпизод показывает, насколько глубоко цифровое переключение проникло в детскую повседневность и насколько рано формируется привычка распределять внимание между задачами, даже когда это небезопасно.
Особая важность детства объясняется незавершённостью развития мозга. Гоулман говорит, что мозг является последним органом тела, достигающим анатомической зрелости: его развитие начинается с рождения и завершается только примерно к середине двадцатых лет. В этот период повторяющийся опыт особенно значим для формирования устойчивых нейронных связей. Поэтому навыки, которые ребёнок регулярно практикует, постепенно становятся частью его базового способа реагировать на мир.
С этой точки зрения тренировка внимания и эмоциональной саморегуляции — не дополнительная опция к академическим знаниям, а основа способности учиться, строить отношения и справляться с трудностями. Если ребёнок умеет замечать, что отвлёкся или расстроился, и возвращать себя к задаче, ему проще слушать учителя, понимать учебный материал и не терять весь ресурс внимания из-за переживаний.
Гоулман также подчёркивает, что в детстве особенно тесно переплетены эмоциональные и когнитивные процессы. Сильные чувства — тревога, обида, гнев, социальное отвержение — могут полностью захватить внимание ребёнка. Следовательно, обучение управлению эмоциями одновременно становится обучением управлению вниманием. Ребёнок, который способен успокоиться после конфликта, получает возможность снова включиться в урок или разговор, а не продолжать мысленно переживать неприятную ситуацию.
В выступлении эта задача адресована не только школе. Родители названы первыми наставниками ребёнка в развитии саморегуляции и эмпатии. Когда взрослый успокаивает плачущего младенца, он, по формулировке Гоулмана, фактически обучает его будущему умению успокаивать себя. Когда взрослый помогает ребёнку увидеть, что его действие огорчило друга, он формирует основу эмпатии. Поэтому тренировка внимания, заботливое отношение к чувствам и обучение паузе перед импульсивным действием, согласно спикеру, должны начинаться очень рано.
Центральным объяснением необходимости раннего обучения Гоулман считает нейропластичность. Под этим он понимает принцип, согласно которому повторяющийся опыт формирует мозг. Он передаёт эту идею через формулу «используй или потеряешь»: те нейронные связи, которые регулярно задействуются, укрепляются, а навыки, которые не получают практики, не развиваются в той же мере.
В применении к эмоциональной сфере этот принцип означает следующее: если ребёнок переживает один опыт эмпатии, а затем множество сходных опытов, постепенно усиливаются нейронные связи, обеспечивающие способность понимать и учитывать состояние другого человека. Речь не идёт о единовременном нравоучении. Для Гоулмана важно именно повторение реальных ситуаций, в которых ребёнок замечает чувства другого, получает объяснение их причин и учится соотносить своё действие с последствиями для окружающих.
Тот же механизм он относит к вниманию. Когда ребёнок неоднократно практикует полное присутствие в задаче и учится игнорировать или пережидать отвлекающие стимулы, укрепляются цепи, связанные с фокусировкой. Практика может быть очень короткой и адаптированной к возрасту, однако решающим остаётся регулярное повторение. Поэтому упражнения на дыхание, когнитивный контроль и паузу перед реакцией получают значение не как отдельные эпизоды школьного дня, а как опыт, постепенно формирующий привычный способ работы ума.
Гоулман связывает нейропластичность с тем, что внешние изменения в поведении ребёнка отражают продолжающееся созревание мозга. По мере взросления дети проходят различные этапы развития, и, по его мысли, взрослые обязаны помогать им сформировать мозг наилучшим возможным образом. Это не сводится к академическому обучению: поддержка должна касаться способности сосредотачиваться, успокаиваться, понимать других и строить отношения.
В более позднем обсуждении вопросов Гоулман уточняет, что пластичность сохраняется и после детства. Старые привычки можно менять, но это требует большего усилия, поскольку прежняя реакция уже могла быть повторена тысячи раз и закреплена в мозге. Новая, более полезная модель должна практиковаться при каждой естественно возникающей возможности, пока не достигнет «нейронного рубежа» и не станет автоматической. Тем не менее именно детский возраст он считает наиболее благоприятным периодом для закладки этих навыков, поскольку мозг в это время особенно активно формируется под воздействием опыта.
Идея нейропластичности в выступлении также помогает Гоулману избежать фатализма в отношении темперамента или проблемного поведения. Даже если ребёнок импульсивен, тревожен или растёт в трудных условиях, его реакции не объявляются неизменными. Он может учиться когнитивному контролю, расслаблению, более уверенному взаимодействию с новым и управлению эмоциональными импульсами. В этом состоит практический смысл повторяющегося опыта: он превращает навык из внешнего требования в более устойчивую внутреннюю способность.
Одним из наиболее наглядных примеров ранней тренировки внимания Гоулман называет практику «дышащие друзья». Он наблюдал её в классе семилетних детей в Испанском Гарлеме на Манхэттене — районе, который в его описании отличается бедностью, тяжёлыми жилищными условиями и высоким уровнем насилия. Учительница рассказала ему, что один из учеников однажды пришёл в класс потрясённым, потому что только что видел, как в кого-то стреляли. Когда она спросила детей, кто видел или знает человека, в которого стреляли, руки подняли все ученики.
В этом контексте упражнение имеет не отвлечённо-медитативный, а практический смысл. Каждый день дети идут к шкафчикам, берут любимую мягкую игрушку, ложатся на ковёр и кладут игрушку себе на живот. Затем они следят за тем, как игрушка поднимается во время вдоха и опускается во время выдоха. Дети считают вдохи и выдохи: «раз, два, три» на вдохе и столько же на выдохе.
По структуре эта практика совпадает с упражнением на наблюдение за дыханием, которое Гоулман ранее предложил взрослой аудитории. Ребёнок удерживает внимание на конкретном и физически заметном процессе — движении игрушки на животе. Мягкая игрушка делает дыхание наблюдаемым и понятным для семилетнего ребёнка: вместо абстрактного требования «сосредоточься» он получает ясный объект, за которым можно следить.
Гоулман трактует «дышащих друзей» как тренировку ментальной мышцы внимания. Дети практикуют способность направлять ум на одно переживание, замечать ритм дыхания и оставаться с ним в течение упражнения. При регулярном повторении это, по его позиции, укрепляет связанные с вниманием нейронные цепи.
Однако он подчёркивает и вторую, не менее важную функцию. Те же механизмы, которые помогают удерживать внимание, помогают успокаивать бурные эмоции. Для детей, живущих в среде, где тревога, угрозы и насилие могут быть частью повседневного опыта, это особенно существенно. Упражнение создаёт короткий предсказуемый период, когда ребёнок учится снижать внутреннее возбуждение и возвращать себя к более спокойному состоянию.
Эффект практики, по словам учительницы, проявился даже в ситуации, когда её пришлось отменить. Однажды из-за проблем с расписанием класс пропустил это занятие, и, как она описала, «погрузился в хаос». Гоулман приводит эту историю как свидетельство того, что упражнение стало для детей значимым инструментом регулирования состояния, а не формальной школьной процедурой.
Таким образом, «дышащие друзья» в выступлении представлены как доступная детская практика, объединяющая развитие концентрации и эмоционального успокоения. Её ценность заключается не в сложности техники, а в ежедневной повторяемости, телесной наглядности и применимости в жизни детей, которым особенно нужны способы удержать внимание и справиться с сильными переживаниями.
Гоулман прямо формулирует, что способность управлять эмоциями неразрывно связана со способностью управлять вниманием. В его модели эмоции не являются просто внутренним фоном, который существует отдельно от мышления и поведения. Они активно направляют внимание: тревога, обида, гнев, конфликт с близким человеком или социальное унижение могут захватить ум и лишить человека возможности сосредоточиться на происходящем здесь и сейчас.
Эта связь особенно заметна в состоянии перегрузки. Гоулман описывает состояние измотанности как ситуацию, когда у человека слишком много задач, слишком мало времени и недостаточно поддержки. При этом внимание перестаёт быть направлено на текущую деятельность и вместо этого прочно удерживается на том, что тревожит и расстраивает. Человек продолжает мысленно возвращаться к стрессору, а его производительность снижается именно потому, что эмоциональное возбуждение монополизирует когнитивные ресурсы.
Аналогичный процесс происходит у детей. Детские конфликты, чувство исключённости из группы, обида из-за неприглашения на вечеринку и другие социальные переживания могут полностью занимать их внимание. Если ребёнок не умеет успокаиваться и переключаться, ему становится трудно слышать учителя, понимать материал и участвовать в учебной деятельности. Поэтому в системе Гоулмана работа с эмоциями не может быть отделена от работы с учебным вниманием.
Практики осознанности и дыхательные упражнения важны именно потому, что дают человеку точку возврата. Когда ум замечает, что его захватили переживания, он может перенаправить внимание на дыхание или другой выбранный объект. Это не означает, что эмоция немедленно исчезает или объявляется неважной. Однако появляется промежуток между возникшим переживанием и автоматическим действием под его влиянием.
Практика «дышащие друзья» для детей служит у Гоулмана конкретным примером этого принципа. Наблюдая за тем, как игрушка поднимается и опускается на животе, ребёнок не только тренирует концентрацию, но и снижает интенсивность внутреннего эмоционального возбуждения. Следовательно, один и тот же навык — возвращение внимания — выполняет двойную функцию: поддерживает обучение и помогает не быть полностью захваченным гневом, страхом или тревогой.
Эта же логика лежит в основе техники «светофор», которую Гоулман описывает в рамках социально-эмоционального обучения. Первый шаг — остановиться — предполагает, что ребёнок способен не действовать немедленно под влиянием импульса. Второй шаг — успокоиться — прямо относится к эмоциональной регуляции. Третий — подумать — возвращает внимание к оценке вариантов и их последствий. Поэтому когнитивный контроль, эмоциональная устойчивость и внимание представлены не как три независимых качества, а как взаимоподдерживающие элементы одной способности к самоуправлению.
Гоулман говорит о своей давней поддержке социально-эмоционального обучения, или SEL. Под этим он понимает включение ключевых компонентов эмоционального интеллекта в образовательную программу. В его формулировке к ним относятся самосознание, управление внутренней жизнью, эмпатия и способность строить отношения с другими людьми.
Самосознание в этой рамке связано с умением замечать собственные чувства, внутренние состояния, импульсы и переживания. Без такого замечания ребёнку сложно управлять собой: если он не распознаёт, что начинает злиться, тревожиться или чувствовать себя униженным, эмоция может сразу перейти в действие. Поэтому SEL предполагает развитие способности назвать и понять происходящее внутри себя до того, как оно выразится в конфликте, агрессии или уходе из контакта.
Управление внутренней жизнью означает, что ребёнок учится не выбирать, какие эмоции у него появятся — поскольку, как говорит Гоулман, чувства приходят незваными, — а выбирать способ действия после их возникновения. Ребёнок может остановиться, успокоиться, оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Это не требование подавлять чувства, а обучение тому, чтобы эмоции не становились единственным руководителем поведения.
Эмпатия в системе Гоулмана означает способность понимать, что переживают другие люди. Родительский пример, который он приводит, очень прост: взрослый говорит ребёнку, что его действие огорчило друга. Так ребёнок начинает связывать собственное поведение с внутренним опытом другого человека. Постепенно это создаёт основу для более сложных социальных навыков — умения учитывать чужую точку зрения, не усиливать конфликт и отвечать на унижение без ответной агрессии.
Построение отношений, по мысли Гоулмана, не сводится к общему призыву «быть добрым». Это способность действовать в напряжённых социальных ситуациях. В раннем подростковом возрасте особенно значимыми становятся отношения со сверстниками, и ребёнок сталкивается с насмешками, исключением, соперничеством и борьбой за признание. Программы SEL дают ему конкретные инструменты, которые помогают не поддаться импульсу и не отвечать унижением на унижение.
Гоулман подчёркивает, что социально-эмоциональное обучение не должно восприниматься как то, что отнимает время у академических предметов. Напротив, оно должно улучшать способность ребёнка справляться с собой и своими отношениями, а значит, освобождать внимание для учёбы. Ребёнок, который может успокоиться после конфликта, не тратит весь урок на переживание обиды. Ребёнок, умеющий анализировать последствия своих действий, получает больше возможностей учиться и строить устойчивые отношения.
Школа в этой модели играет важную роль, но не является единственным источником такого обучения. Гоулман называет родителей первыми наставниками в вопросах саморегуляции, эмпатии и внимания. Повседневные родительские реакции — успокоение младенца, внимательное отношение к потребностям ребёнка, объяснение влияния его действий на других — становятся ранними уроками эмоционального интеллекта.
Гоулман обращает внимание на то, что эмоциональная жизнь ребёнка напрямую влияет на его способность учиться. Особенно заметно это после начала полового созревания, когда отношения со сверстниками, по его словам, становятся для ребёнка важнее отношений с семьёй. В этот период социальные конфликты, чувство исключённости, насмешки, соперничество и переживания вокруг признания в группе получают чрезвычайно большой эмоциональный вес.
Он иллюстрирует это знакомыми многим взрослыми ситуациями: ребёнка не пригласили на вечеринку, над ним посмеялись, его отвергли или унизили. Такие переживания могут казаться взрослым незначительными, однако для самого ребёнка они становятся эмоциональными потрясениями. Если переживание захватывает внимание, ум продолжает возвращаться к нему даже во время урока.
В результате создаётся прямое препятствие для учебного процесса. Ребёнок физически находится в классе, но его когнитивные ресурсы заняты внутренним конфликтом. Он хуже слышит учителя, менее полно воспринимает объяснения, труднее удерживает содержание текста и не может в полной мере включаться в задание. Проблема, следовательно, не обязательно состоит в отсутствии способностей или мотивации к предмету: внимание может быть временно недоступно, потому что оно захвачено переживаниями.
Гоулман связывает этот механизм с более общим положением о силе эмоциональных отвлечений. Сенсорные отвлекающие факторы — шум, предметы в поле зрения, внешние события — сравнительно легче игнорировать. Эмоциональные отвлечения сильнее, поскольку касаются угрозы отношениям, самооценке, безопасности и принятию в группе. Именно поэтому детские социальные драмы способны иметь непропорционально сильное влияние на концентрацию.
Социально-эмоциональное обучение должно, по мысли Гоулмана, давать детям способы справляться с такими состояниями. Это не означает устранить все конфликты или защитить ребёнка от любого неприятного опыта. Задача состоит в том, чтобы он мог распознать своё возбуждение, не действовать немедленно, успокоиться, подумать о возможных ответах и выбрать вариант, который не ухудшит ситуацию.
Примером такой работы служит история одиннадцатилетнего мальчика, которому саркастически намекнули, что он не способен играть в футбол. Вместо драки или ответного оскорбления он сделал паузу, признал, что не очень силён в игре, рассказал о том, что хорошо рисует, и выразил уважение к спортивным способностям другого мальчика. Это изменило направление ситуации: потенциальный конфликт перешёл в более доброжелательное взаимодействие. В логике Гоулмана такой навык не только поддерживает отношения, но и предотвращает накопление эмоциональных потрясений, которые могли бы отвлекать ребёнка от учёбы и других задач.
Гоулман приводит технику «светофор» как один из практических инструментов социально-эмоционального обучения. Он видел её в школах Нью-Хейвена, в районе, который сравнивает по социальным условиям с Испанским Гарлемом. В каждом классе размещён плакат со светофором — красным, жёлтым и зелёным сигналами, — который напоминает детям порядок действий в момент сильного эмоционального возбуждения.
Красный свет означает: «остановись, успокойся и подумай, прежде чем действовать». Для Гоулмана слово «остановись» особенно важно: оно сообщает ребёнку, что у него есть выбор. Между эмоцией и реакцией не обязательно должна существовать мгновенная и неизбежная связь. Даже если ребёнок зол, обижен или испуган, он может не переходить немедленно к крику, оскорблению, драке или другому импульсивному действию.
Следующая часть красного сигнала — «успокойся» — относится к управлению внутренним смятением. Гоулман подчёркивает, что люди не выбирают, какие эмоции у них возникнут: чувства приходят сами. Однако после их появления можно предпринять действия, позволяющие снизить возбуждение. В контексте всей речи это может быть остановка, дыхание, возвращение внимания к телесному ощущению или другая освоенная стратегия саморегуляции.
Фраза «подумай, прежде чем действовать» переводит ситуацию из режима автоматического эмоционального реагирования в режим когнитивного контроля. Ребёнок учится оценивать, что именно происходит, каковы его варианты и какие последствия повлечёт каждый из них. Таким образом, эмоция признаётся, но перестаёт единолично определять поведение.
Жёлтый сигнал светофора означает необходимость рассмотреть разные варианты действия и их последствия. Это этап, на котором ребёнок не просто сдерживает себя, а развивает способность к прогнозированию. Он может спросить себя, что произойдёт, если ответить грубо, уйти, попросить помощи, объяснить свои чувства, предложить другой вариант или временно не реагировать. Техника тем самым формирует более широкий репертуар поведения.
Зелёный свет означает: выбрать лучший из рассмотренных вариантов и попробовать его реализовать. Этот шаг важен, потому что самоконтроль не завершается остановкой. Его цель — не бездействие, а более осмысленное и конструктивное действие после оценки ситуации.
Гоулман называет такой подход уроком когнитивного контроля. Он показывает детям, что эмоциональная реакция не равна судьбе и что импульс можно преобразовать в последовательность: заметить, остановиться, успокоиться, оценить, выбрать. В его понимании именно такие многократно практикуемые процедуры постепенно укрепляют способность ребёнка управлять собой в реальных социальных и учебных ситуациях.
Одно из определений зрелости, которое формулирует Гоулман, состоит в удлинении промежутка между импульсом и действием. Эта мысль развивается в контексте техники «светофор», но имеет более широкое значение для всей его концепции внимания, эмоционального интеллекта и самоконтроля.
Импульс может возникать в форме гнева, желания немедленно ответить на насмешку, стремления съесть привлекательное угощение, потребности проверить телефон, купить что-то, сделать ставку или получить другую быструю дозу удовольствия. Само возникновение импульса не является признаком незрелости: Гоулман подчёркивает, что эмоции появляются непрошенно. Вопрос состоит в том, способен ли человек заметить импульс и не отождествить его автоматически с действием.
Пауза создаёт пространство для выбора. Если человек останавливается хотя бы на короткое время, он получает возможность успокоить физиологическое и эмоциональное возбуждение, оценить альтернативы и подумать о последствиях. Именно это делает возможным когнитивный контроль. Без паузы поведение определяется наиболее сильной эмоцией или самым доступным стимулом в данный момент.
Для детей эта способность особенно важна, поскольку именно в повседневных конфликтах и соблазнах формируется будущая привычка самоуправления. Техника «светофор» учит ребёнка превращать паузу в осмысленную последовательность действий. Сначала нужно остановиться, затем успокоиться, после этого рассмотреть варианты и выбрать более удачный ответ. Со временем такая последовательность, по логике Гоулмана, может стать более автоматичной.
Связь зрелости с паузой проявляется и в обсуждении теста с маршмеллоу. Ребёнок, способный не съесть сладость сразу, не лишён желания получить её; он находит способ переждать импульс ради большей будущей выгоды. Некоторые дети в эксперименте отворачивались, пели, танцевали или иным образом отвлекали себя. В интерпретации Гоулмана это ранняя форма практического самоконтроля: ребёнок использует доступную стратегию, чтобы не позволить немедленному желанию полностью определить поступок.
В ответе на вопрос о зависимости Гоулман распространяет этот принцип на взрослую жизнь. Неспособность контролировать импульсы, по его словам, повышает уязвимость к алкоголизму, игровым зависимостям, шопоголизму и другим формам поведения, ориентированного на немедленное удовольствие. Но он также подчёркивает изменяемость привычек: даже если старый способ реагирования очень закреплён, новая модель может стать сильнее через многократную практику.
Таким образом, зрелость в его подходе не измеряется отсутствием сильных желаний и эмоций. Она проявляется в способности не быть их мгновенным исполнителем. Чем больше человек способен выдержать паузу, тем больше у него свободы выбирать действие, соответствующее долгосрочным целям, отношениям и ценностям.
Гоулман обращается к знаменитому тесту с маршмеллоу, связанному со Стэнфордским университетом, чтобы объяснить значение когнитивного контроля. В описанном эксперименте четырёхлетнего ребёнка по одному приводили в комнату, усаживали за небольшой стол и клали перед ним один большой маршмеллоу. Экспериментатор сообщал ребёнку, что сладость можно съесть сразу, но если не делать этого до его возвращения, то потом ребёнок получит две штуки.
Затем экспериментатор покидал комнату примерно на десять–двенадцать минут. Для четырёхлетнего ребёнка, по выражению Гоулмана, это было серьёзным испытанием. Он описывает видеозаписи, на которых одни дети подходили к маршмеллоу, нюхали его и отскакивали, словно от опасного предмета; другие уходили в угол, пели и танцевали, чтобы отвлечь себя от соблазна.
По приведённому Гоулманом описанию, около трети детей сразу брали маршмеллоу и съедали его. Ещё примерно треть выдерживала ожидание до возвращения экспериментатора и получала вторую сладость. Существенно, что способность ждать не представлена как пассивное терпение: дети использовали разные способы переключить внимание, дистанцироваться от объекта желания или занять себя чем-то другим.
Через четырнадцать лет участников, уже готовившихся к поступлению в университет, разыскали и сравнили тех, кто съел маршмеллоу сразу, с теми, кто дождался награды. В пересказе Гоулмана, дети, сумевшие ждать, лучше ладили со сверстниками и сохраняли способность откладывать удовлетворение ради достижения цели. На вступительном экзамене SAT они также имели преимущество в 210 баллов по шкале, которая в тот период имела максимум 1600 баллов.
Спикер обращает внимание, что все эти дети были детьми родителей, связанных со Стэнфордским университетом, то есть происходили из семей с высоким уровнем образования и успешности. Поэтому он использует пример не для противопоставления «умных» и «неумных» семей, а для выделения отдельного фактора — способности управлять импульсом и удерживать внимание на более долгосрочном результате.
Гоулман связывает тест с маршмеллоу с вниманием: блуждание ума он называет своего рода микрокосмом импульсивности. Если человек не способен заметить, что его внимание мгновенно следует за каждым желанием, отвлечением или эмоциональной реакцией, ему труднее регулировать поведение, переносить фрустрацию и слушать учителя. Следовательно, тест в его речи выступает как наглядная модель более широкого навыка когнитивного контроля.
В ответе на вопрос из аудитории Гоулман дополняет тему связью с зависимостями. Он говорит, что слабый контроль импульсов может повышать восприимчивость к алкоголизму, азартным играм, компульсивным покупкам и другим формам зависимости, потому что человеку особенно трудно отказаться от немедленного удовольствия ради иных, более долгосрочных путей. При этом он подчёркивает, что привычки можно менять и после детства, хотя для этого требуется длительная практика новой модели поведения.
Гоулман использует результаты теста с маршмеллоу, чтобы показать, что способность управлять импульсами в детстве может быть связана с последующими жизненными результатами. В его изложении дети, которые могли ждать более крупной награды, позднее лучше ладили со сверстниками и показывали более высокие результаты на SAT. Эта связь интерпретируется не как простая характеристика силы воли, а как проявление когнитивного контроля: способности удерживать цель, регулировать внимание и не подчиняться первому возникшему желанию.
Однако ещё более значимым Гоулман называет долгосрочное исследование в Новой Зеландии. В нём участвовали все дети, родившиеся в течение одного года в одном городе. В возрасте от четырёх до восьми лет их подробно оценивали по множеству показателей когнитивного контроля, в том числе с помощью заданий, сходных по логике с тестом с маршмеллоу.
Позднее, когда участникам было уже за тридцать, исследователи вновь нашли их и сопоставили детские показатели с положением во взрослой жизни. По приведённому Гоулманом выводу, когнитивный контроль в детстве оказался лучшим предиктором финансового успеха и состояния здоровья в середине тридцатых лет, чем и IQ, и социально-экономический статус семьи, в которой человек вырос.
Для Гоулмана особенно важно, что когнитивный контроль описывается как самостоятельный фактор. Это не просто другое название интеллекта и не прямое следствие семейного дохода. Он определяет его как способность удерживать ум на актуальной задаче или возвращать его назад, когда он начал блуждать. Иначе говоря, важен не только уровень умственных способностей, но и возможность использовать эти способности в реальной ситуации, не теряя их из-за импульсов, тревог, отвлечений или эмоционального захвата.
Связь с учебными результатами объясняется через доступность внимания. Ребёнок, который способен успокоиться, переждать желание немедленно переключиться и вернуть себя к уроку, имеет больше шансов услышать учителя и усвоить материал. Ребёнок, которого легко захватывают эмоциональные потрясения или внешние стимулы, может иметь интеллектуальный потенциал, но не всегда может направить его на обучение.
Связь с отношениями в представлении Гоулмана проявляется в способности не отвечать автоматически на провокацию. Когнитивный контроль позволяет сделать паузу, учесть точку зрения другого человека и выбрать действие, которое не разрушает взаимодействие. Поэтому он связан не только с индивидуальной продуктивностью, но и с качеством социальной адаптации.
Связь со здоровьем и финансовым благополучием Гоулман передаёт через результаты новозеландского исследования, не разворачивая конкретные механизмы. Но общий смысл его аргумента ясен: способность регулировать внимание, импульсы и действия влияет на множество решений, которые человек принимает на протяжении жизни. Именно поэтому исследователи, о которых он рассказывает, считают необходимым обучать детей этим навыкам как можно раньше.
Гоулман связывает развитие когнитивного контроля и социально-эмоциональных навыков с задачей выравнивания жизненных возможностей. Основанием для этого служит описанное им новозеландское исследование: если способность управлять вниманием и импульсами в раннем возрасте действительно связана с будущим здоровьем и финансовым успехом сильнее, чем IQ и социально-экономический статус семьи, то обучение этому навыку способно иметь широкий социальный эффект.
В этой логике социально-эмоциональное обучение не является привилегией для детей из благополучных семей или дополнительной программой для тех, у кого уже есть хорошие условия. Напротив, оно особенно важно для детей, которые растут в среде хронического стресса, бедности, нестабильности, насилия или слабой образовательной поддержки. Для них умение успокоиться, удержать внимание, пережить фрустрацию и не поддаться первому импульсу может стать важным ресурсом, который не всегда доступен в окружающей среде.
В ответе на вопрос о неблагополучных сообществах Гоулман предостерегает от стереотипов и от списывания со счетов целых групп детей. Он подчёркивает, что внутри любого проблемного района существуют большие индивидуальные различия, включая талантливых и перспективных молодых людей. Вместо утверждения о предопределённости он предлагает рассматривать детей как развивающиеся мозги, которым можно и необходимо помочь развиваться настолько хорошо, насколько это возможно.
Он также указывает на влияние крайней бедности и плохого питания на развитие мозга. В его изложении недостаточное питание в детстве может препятствовать полноценному развитию мозга и повышать уязвимость к поведенческим проблемам, особенно связанным с развитием префронтальной области, которая участвует в управлении эмоциями. Поэтому выравнивание возможностей требует не только призыва ребёнка «стараться лучше», но и активных поддерживающих вмешательств в раннем детстве.
В качестве примера Гоулман упоминает Perry Preschool Study, посвящённое интенсивной дошкольной образовательной программе. По его словам, дети из района, сходного по условиям с неблагополучными районами, которые получили насыщенную образовательную поддержку, в дальнейшем справлялись в жизни существенно лучше, чем другие дети из тех же мест.
Важна и его позиция по поводу интеллекта и социальных различий. Гоулман ссылается на эффект Флинна, связанный с исследователем Джеймсом Флинном, чтобы показать изменяемость показателей интеллекта между поколениями и под влиянием условий. Он также отмечает, что дети из непривилегированных групп, переезжающие в среду без предубеждений против их группы, могут учиться так же хорошо, как остальные. В его интерпретации это свидетельствует, что различия во многом обусловлены ситуацией, а не фиксированной генетической судьбой.
Социально-эмоциональные навыки, таким образом, представлены как один из практических инструментов поддержки. Они помогают ребёнку сохранить доступ к вниманию в условиях стресса, лучше строить отношения, не разрушать собственные перспективы импульсивными действиями и использовать образовательные возможности. Гоулман не утверждает, что эти навыки сами по себе устранят бедность или насилие, но рассматривает их как важную часть раннего вмешательства, способного расширить жизненные шансы.
Гоулман использует термин put-up для обозначения ответа, который «поднимает» другого человека, а не отвечает на унижение новым унижением. Эту стратегию он иллюстрирует историей об одиннадцатилетних мальчиках из Нью-Хейвена, которые шли играть в футбол. Один из мальчиков был полнее других и не отличался спортивностью, а двое более сильных игроков шли позади него и отпускали в его адрес саркастические комментарии.
Один из них с насмешкой спросил: «Так ты думаешь, что будешь играть в футбол?» Ситуация содержала явную провокацию и легко могла перерасти в школьную драку. Гоулман подчёркивает, что мальчик, которому адресовали насмешку, сначала остановился и глубоко вдохнул, как будто готовясь к конфронтации. Этот момент паузы важен: он показывает, что ребёнок не перешёл сразу к импульсивной реакции.
Вместо ответного оскорбления мальчик признал, что не очень хорошо играет в футбол, но рассказал, что хорошо рисует. Затем он признал силу другого ребёнка: сказал, что тот действительно прекрасно играет и что ему самому хотелось бы когда-нибудь играть так же. Такой ответ не является ни агрессивной защитой, ни полным подчинением унижению. Он одновременно сохраняет достоинство мальчика, показывает его собственную сильную сторону и даёт другому ребёнку признание.
Реакция изменилась немедленно. Второй мальчик, который до этого насмехался, смягчился, обнял его за плечи и предложил показать ему что-то в игре. Потенциальный конфликт превратился в приглашение к поддержке и обучению. Для Гоулмана этот эпизод демонстрирует, что способ ответа может изменить эмоциональную динамику взаимодействия.
Он особо подчёркивает, что такая реакция не была случайной. Мальчик освоил стратегию put-up на занятиях по социально-эмоциональному обучению. Следовательно, навык не сводится к врождённой доброжелательности или удачной импровизации: ему можно учить, его можно разбирать и тренировать в ситуациях, когда дети сталкиваются с насмешками, оскорблениями и попытками унизить.
Стратегия особенно значима для раннего подросткового возраста, когда унижающие комментарии и социальное соперничество становятся частой проблемой. Обычная реакция на оскорбление может быть построена на ответной агрессии, что усиливает конфликт и может привести к драке, отвержению или длительной вражде. Put-up предлагает альтернативный путь: не отрицать ситуацию и не унижать себя, но ответить так, чтобы снизить напряжение и создать возможность для более конструктивного контакта.
В более широком смысле этот пример объединяет все ключевые элементы подхода Гоулмана: ребёнок замечает эмоциональное возбуждение, делает паузу, регулирует импульс, учитывает другого человека и выбирает действие с учётом последствий. Поэтому put-up выступает не просто как удачная фраза в конфликте, а как поведенческое выражение когнитивного контроля, эмпатии, самоуважения и навыка строить отношения.
По мнению Дэниела Гоулмана, обучение вниманию, эмоциональной саморегуляции и эмпатии начинается не в школе и не на специальных занятиях, а очень рано — в повседневном взаимодействии ребёнка с родителями. Родители названы первыми наставниками во всём, что связано с эмоциональным интеллектом. Их влияние проявляется не столько через формальные объяснения, сколько через повторяющийся опыт совместной регуляции эмоций, отклика на потребности ребёнка и называния переживаний.
В качестве ключевого примера Гоулман приводит ситуацию с плачущим младенцем. Когда взрослый берёт ребёнка на руки и успокаивает его, он не просто прекращает плач в данный момент: тем самым он помогает ребёнку постепенно усваивать способность успокаивать самого себя. Внешняя регуляция, которую сначала обеспечивает родитель, со временем становится основой внутренней саморегуляции. Эта мысль продолжает общий тезис выступления о нейропластичности: повторяющийся опыт влияет на формирование и укрепление соответствующих нейронных связей.
Эмпатия также передаётся через конкретные родительские комментарии к социальным ситуациям. Если взрослый говорит малышу: «Когда ты это сделал, твоему другу стало грустно», ребёнок получает урок связи между собственными действиями и переживаниями другого человека. Такой разговор помогает ему заметить эмоциональное состояние другого, соотнести его со своим поведением и постепенно учиться учитывать последствия поступков в отношениях.
Гоулман подчёркивает, что внимательное и отзывчивое родительство особенно важно в раннем возрасте. Отвечая слушателю, который спросил, что можно сделать для двухлетнего сына, чтобы впоследствии повысить вероятность его способности отложить немедленное удовольствие, Гоулман не предлагает специальной ранней подготовки к тесту с маршмеллоу. Вместо этого он говорит, что достаточно быть «достаточно хорошим родителем» и внимательно относиться к чувствам и потребностям ребёнка. В его логике именно такой устойчивый опыт создаёт условия для будущего развития внимания, доверия, самоконтроля и способности справляться с импульсами.
Эта роль родителей не означает, что они полностью определяют эмоциональный профиль ребёнка. В заключительной части обсуждения Гоулман уточняет, что саморегуляция складывается из врождённых и приобретённых факторов. У детей с первых дней могут различаться темперамент, исходные уровни эмоциональной реактивности и склонность к тревоге или импульсивности. Однако родительские реакции способны направлять развитие этих особенностей. Например, если ребёнка считают исключительно «застенчивым» и постоянно ограждают от нового опыта, его тревожность может закрепляться. Если же взрослый признаёт, что ребёнку может быть страшно или неловко, но одновременно мягко поддерживает попытку действовать, ребёнок получает иной урок: первоначальный дискомфорт можно пережить, а новая ситуация может оказаться безопасной и успешной.
Таким образом, родительство в изложении Гоулмана — это ранняя практика обучения ребёнка тому, как замечать свои состояния, выдерживать эмоциональное возбуждение, возвращать внимание, учитывать чувства других и делать паузу между импульсом и действием. Эти уроки начинаются задолго до школы и дополняют, а не заменяют социально-эмоциональное обучение в образовательной среде.
Гоулман рассматривает влияние видеоигр как двойственное и неоднозначное. Он специально подчёркивает, что игры нельзя однозначно считать только вредными или только полезными для внимания. Современные дети могут проводить за видеоиграми много часов, и это, по его словам, стало заметной проблемой во многих странах. Однако сами по себе игры способны тренировать определённые когнитивные функции.
В качестве положительного эффекта он называет развитие бдительности. В боевых играх и играх-сражениях игроку необходимо постоянно отслеживать среду, замечать потенциальную угрозу и быстро реагировать на неожиданное появление противника. Такая игровая среда требует устойчивого сканирования пространства и готовности к быстрому обнаружению опасности. Гоулман образно отмечает, что ребёнок, привыкший к подобной тренировке бдительности, мог бы оказаться хорошим авиадиспетчером: его внимание натренировано постоянно искать критически важные сигналы.
Одновременно именно эта привычка к поиску угрозы, по мнению Гоулмана, может иметь нежелательный социальный эффект. Если ребёнок постоянно действует в среде, где неожиданное движение другого персонажа означает атаку или опасность, он может быть более склонен интерпретировать неоднозначные действия окружающих как враждебные. Гоулман иллюстрирует это ситуацией в коридоре: если другой ребёнок случайно толкнул игрока, первой мыслью может стать предположение, что тот сделал это намеренно и «держит зло».
Таким образом, риск заключается не просто в отвлечении от учёбы или длительном времени перед экраном. Речь идёт о том, что определённый тип повторяющегося опыта может укреплять склонность воспринимать социальную среду через призму угрозы. Это соотносится с общим тезисом выступления о нейропластичности: мозг развивается в ответ на часто повторяющиеся действия и способы направлять внимание.
При этом Гоулман не утверждает, что все игры приводят к таким последствиям. Напротив, он говорит о появлении нового поколения игр, основанных на принципах когнитивной науки и предназначенных для тренировки внимания и самоконтроля. Поэтому важен не только сам факт использования игрового формата, но и то, какую именно способность тренирует игра: постоянную настороженность к угрозе или устойчивое внимание, контроль импульсов и возвращение к задаче.
Гоулман предлагает рассматривать игровой формат не только как источник отвлечения или пассивного развлечения, но и как возможный инструмент развития внимания. Его исходная логика состоит в том, что внимание является тренируемой «ментальной мышцей». Оно укрепляется не через абстрактный призыв «сосредоточься», а через повторяющееся выполнение действий, в которых человек замечает отвлечение, удерживает цель и возвращает внимание к задаче.
В качестве примера Гоулман приводит игру Tenacity. Он рассказывает, что предложил поиграть в неё своим четырём внукам, которым тогда было от семи до тринадцати лет. В игре используется iPad: ребёнок касается экрана при каждом выдохе, а на пятом выдохе должен коснуться его дважды. За точное выполнение действия игрок получает визуальное поощрение — например, в пустыне начинают расцветать цветы. По мере продвижения задача становится сложнее.
Смысл игры, по объяснению Гоулмана, состоит не в самом касании экрана и не в визуальной награде. Она тренирует способность удерживать последовательность, следить за дыханием, не терять счёт и контролировать действие в соответствии с правилом. Тем самым упражнение превращается в игровую форму развития устойчивого внимания и когнитивного контроля. Игра использует те же механизмы вовлечения, которые делают привлекательными обычные видеоигры, но направляет их на развитие навыка саморегуляции.
Этот пример продолжает более широкий тезис выступления: полезно не просто ограничивать цифровые стимулы, а создавать такие цифровые продукты, которые помогают ребёнку осваивать навыки, необходимые для жизни. Гоулман связывает это с потребностью детей в развитии способности возвращать ум к задаче, выдерживать импульс и управлять эмоциональным возбуждением. В его представлении удачная обучающая игра должна удерживать внимание ребёнка, но одновременно делать это средством тренировки самого внимания.
Гоулман не представляет Tenacity как универсальное решение или замену родительскому воспитанию, школьным программам и практикам осознанности. Она выступает одним из примеров того, как средства, обычно конкурирующие за детское внимание, могут быть переориентированы на укрепление когнитивного контроля. Такой подход соответствует его идее о том, что развитие внимания требует регулярной практики, а не единичного объяснения.
Гоулман, называя себя бывшим журналистом, критически описывает преобладающий характер новостного потока. По его мнению, медиа часто дают «токсичную картину мира», поскольку значительная часть новостей сосредоточена на катастрофах, угрозах, насилии и ужасных событиях. Такой формат особенно сильно воздействует на эмоциональные механизмы обнаружения опасности: он называет подобные сообщения «новостями для миндалевидного тела».
В его объяснении миндалевидное тело выступает как древняя часть мозга, ориентированная на поиск угрозы. Поэтому тревожные, драматические и опасные события легко привлекают внимание. Однако из-за постоянного акцента на негативном зритель или читатель может получить искажённое впечатление о мире — как о месте, где жестокость и опасность являются главной реальностью.
Гоулман противопоставляет этому предположение, что в любой отдельно взятый день количество проявлений доброты в мире значительно превышает число ужасных поступков. Он приводит простой пример: мать кормит ребёнка, и это уже является актом заботы и доброты. Но такие повседневные проявления редко становятся новостями, тогда как опасность, конфликт и трагедия привлекают медийное внимание намного сильнее. В результате эмоциональная картина мира, которую создаёт новостная лента, не совпадает с тем, как соотносятся доброжелательность и жестокость в обычной жизни.
Вместе с тем Гоулман не предлагает отказаться от медиа. Его позиция заключается в том, что медиа можно использовать лучше. Они способны быть не только каналом тревожных стимулов, но и средством формирования полезных навыков. В частности, развлекательный контент для детей может встраивать в сюжет уроки самоконтроля, отсрочки удовлетворения, внимания к эмоциям и понимания социальных ситуаций.
Такой подход он иллюстрирует примером детского образовательного проекта Sesame Street / «Улица Сезам», который создаётся организацией Sesame Workshop. Гоулман подчёркивает, что в этом случае развлекательный формат не противопоставлен обучению: научно обоснованные уроки упаковываются в историю и персонажей, которые действительно интересны маленьким детям. Следовательно, центральный вопрос для него состоит не в том, являются ли медиа хорошими или плохими сами по себе, а в том, какие эмоциональные и когнитивные привычки они систематически подкрепляют.
В качестве модели полезного детского медиа Гоулман подробно описывает Sesame Street / «Улицу Сезам». Во время посещения Sesame Workshop он увидел, что сценаристы проекта работают не изолированно: в день его визита они обсуждали когнитивный контроль с двумя учёными в области когнитивной науки. Это стало для него примером того, как детский развлекательный контент может проектироваться как обучение, основанное на понимании развития ребёнка.
Гоулман формулирует общий принцип так: сегменты «Улицы Сезам» являются научно обоснованными уроками, завёрнутыми в развлечение. Ребёнок не обязательно воспринимает увиденное как инструкцию по развитию саморегуляции, но усваивает модель поведения через сюжет, повторение и привлекательного персонажа. Особенно это значимо для аудитории от двух до четырёх лет, которая, по словам Гоулмана, в значительной степени учится через моделирование.
Примером служит сюжет «Клуб знатоков печенья» с участием Коржика — одного из персонажей «Улицы Сезам». Коржик известен тем, что очень любит печенье и стремится немедленно его съесть. В рамках сюжета Алан, управляющий магазином на «Улице Сезам», создаёт клуб, участники которого должны не проглатывать печенье сразу, а внимательно его рассматривать, искать возможные изъяны, нюхать, оценивать аромат и только затем пробовать небольшой кусочек.
Когда Коржик получает печенье, он мгновенно его съедает и тем самым демонстрирует отсутствие контроля над импульсом. Тогда Алан предлагает ему более сильную мотивацию: если Коржик сможет не съедать печенье сразу, он будет принят в клуб и сможет попробовать множество разных видов печенья. Для персонажа это становится понятной причиной отложить немедленное удовольствие ради более крупной и долгосрочной выгоды.
В этом сюжете Гоулман видит доступный для маленького ребёнка вариант урока когнитивного контроля. Он построен на той же логике, что и тест с маршмеллоу: необходимо выдержать импульс немедленного удовольствия, чтобы получить лучший результат позднее. Но урок подаётся не через экспериментальную ситуацию и не через нравоучение, а через юмор, знакомого героя и сюжет, вызывающий эмоциональный отклик.
Таким образом, «Улица Сезам» служит для Гоулмана примером того, как медиа могут развивать способность сделать паузу между желанием и действием. Это особенно важно в контексте его общей идеи: когнитивный контроль не является сугубо врождённой чертой, а может укрепляться через повторяющийся опыт, подходящие модели поведения и практику, адаптированную к возрасту ребёнка.
В завершающей части выступления Гоулман связывает позитивные эмоции со способностью управлять внутренним состоянием и удерживать внутренний фокус. Под внутренним фокусом в его более широком рассуждении понимается способность быть в контакте со своими эмоциональными сигналами, телесными ощущениями, ценностями и состоянием ума. В данном фрагменте акцент сделан на эмоциональной устойчивости: способности не быть полностью захваченным тревогой, раздражением или стрессом и возвращаться к более позитивному, спокойному состоянию.
В качестве примера Гоулман рассказывает о Маттьё Рикаре, французе с докторской степенью в области клеточной биологии Института Пастера, который после аспирантуры оставил научную карьеру, уехал в Гималаи, стал монахом и посвятил жизнь медитации. Гоулман отмечает, что Рикара изучали учёные и что его издатели и специалисты по связям с общественностью называли его «самым счастливым человеком в мире».
Для объяснения эмоциональной устойчивости Гоулман ссылается на исследования нейробиолога Ричарда Дэвидсона, которые он уже упоминал ранее. В его пересказе высокая активность в правой префронтальной области связана с тревогой, гневом, расстройством и эмоциональным возбуждением, тогда как позитивное состояние связано с большей активностью в левой префронтальной области и отсутствием активности справа. Рикар, по словам Гоулмана, был сильно смещён в сторону левой активности, то есть демонстрировал исключительную эмоциональную устойчивость и позитивный фон.
Существенный вывод состоит в том, что позитивное состояние не сводится к поверхностному хорошему настроению. Оно может быть устойчивым внутренним ресурсом, который влияет на то, как человек реагирует на напряжение и как воздействует на окружающих. В рассказе о дискуссии Рикара с конфликтным профессором именно спокойствие и доброжелательность монаха постепенно меняют эмоциональную динамику взаимодействия.
Гоулман не утверждает, что для этого нужно повторить жизненный путь Рикара и уехать медитировать в Гималаи. Напротив, его итоговый посыл состоит в том, что люди могут развивать более внимательное отношение к своему внутреннему состоянию в обычной жизни. Возможность управлять настроением, не поддаваться автоматически раздражению и сознательно распространять доброжелательность он рассматривает как практику, доступную не только монахам или выдающимся специалистам по медитации.
Гоулман утверждает, что эмоции заразительны: они передаются от одного человека к другому как в позитивную, так и в негативную сторону. Эта идея напрямую связана с его ранним рассуждением о полном взаимном внимании. Когда люди действительно присутствуют в контакте, смотрят друг на друга, эмоционально настраиваются друг на друга и не отвлекаются на устройства или посторонние мысли, они становятся более восприимчивыми к настроению собеседника.
Взаимопонимание, по Гоулману, складывается из полного взаимного внимания, невербальной синхронности и приятного эмоционального состояния. В таком состоянии люди не только лучше понимают слова друг друга, но и передают невербальные сигналы — выражение лица, темп речи, напряжение, расслабленность, интерес или раздражение. Полное внимание делает этот эмоциональный обмен особенно сильным.
В конце выступления эта мысль развивается на примере Маттьё Рикара и эксперимента, организованного Полом Экманом, которого Гоулман характеризует как мирового эксперта по выражению эмоций на лице. Экмана интересовал вопрос эмоционального заражения: сможет ли человек с очень устойчивым позитивным эмоциональным состоянием повлиять на человека, известного конфликтностью и трудностью в общении.
В эксперименте Рикар и преподаватель университета должны были обсуждать предположение, что профессор оставит влиятельную, стабильную и хорошо оплачиваемую должность с пожизненным контрактом и станет монахом в уединённой обители. В начале разговора сама эта идея сильно возбуждала профессора, тогда как Рикар оставался спокойным. По мере пятнадцатиминутной беседы профессор становился всё спокойнее и в итоге настолько увлёкся разговором, что не хотел его прекращать.
Этот эпизод используется Гоулманом как иллюстрация того, что эмоциональное состояние одного человека может менять состояние другого. Важна не только высказанная аргументация, но и то, каким образом человек присутствует в разговоре: сохраняет ли спокойствие, проявляет ли доброжелательность, уделяет ли собеседнику полное внимание. Позитивное эмоциональное состояние в таком контакте способно стать не индивидуальным переживанием, а фактором, влияющим на всю ситуацию общения.
При этом Гоулман не описывает эмоциональное заражение как механический или неизбежный процесс. Позднее, отвечая на вопрос слушателя, он уточняет, что на передачу эмоций влияют эмоциональная выразительность, власть в отношениях и личная устойчивость участников. Следовательно, полное внимание усиливает эмоциональный контакт, но его результат зависит от того, кто передаёт настроение, насколько оно выражено и способен ли другой человек сохранять собственную эмоциональную опору.
Гоулман показывает влияние позитивного человека на окружающих через два контрастных примера: монаха Маттьё Рикара и водителя автобуса в Нью-Йорке. В обоих случаях речь идёт не о формальной должности, не о специальных полномочиях и не о масштабной программе изменений. Воздействие возникает из личного эмоционального состояния, внимания к другим людям и последовательного проявления доброжелательности в контакте.
Первый пример связан с Маттьё Рикаром. В пересказе Гоулмана Рикар сохранял спокойствие во время напряжённой дискуссии с профессором, которого выбрали как одного из наиболее сложных и конфликтных членов университетского преподавательского состава. Изначально профессор был эмоционально возбуждён самой темой обсуждения — возможностью отказаться от своей академической должности и стать монахом. Однако спокойное присутствие Рикара постепенно изменило эмоциональный тон разговора: профессор становился всё более расслабленным и вовлечённым.
Второй пример относится к личному опыту Гоулмана в Нью-Йорке. В жаркий и влажный августовский день он ожидал автобус, чувствуя типичное для такого состояния раздражение и желание не вступать в контакт с другими. Он описывает это как невидимый «воздушный шар» вокруг человека, который словно сообщает окружающим: не разговаривайте со мной и не прикасайтесь ко мне.
Водитель автобуса неожиданно нарушил эту дистанцию, задав Гоулману простой вопрос: «Как проходит ваш день?» Затем стало ясно, что он общается так с каждым пассажиром. Водитель интересовался людьми, давал советы о магазинах, выставках и кино, отмечал полезные места по маршруту и желал каждому выходящему пассажиру хорошего остатка дня. Его доброжелательность была активной и конкретной: она не ограничивалась собственным хорошим настроением, а проявлялась в обращении к каждому человеку как к достойному внимания собеседнику.
Гоулман называет этого водителя «городским святым», потому что тот, по его словам, преобразил эмоциональную атмосферу в автобусе и распространял волны хорошего настроения по городу, особенно нуждавшемуся в этом. Эта история служит его практическим выводом: не обязательно на десятилетия уходить в Гималаи, чтобы оказывать позитивное эмоциональное влияние. В обычных повседневных обстоятельствах человек способен смягчать напряжение, создавать контакт и менять настроение окружающих, если действительно уделяет им внимание.
Позитивное влияние в этих примерах не выглядит как навязчивый оптимизм или попытка отрицать трудности другого человека. Его основой выступают спокойствие, открытость, уважительное любопытство и готовность видеть людей перед собой. Именно это, согласно Гоулману, превращает личную эмоциональную устойчивость в ресурс для отношений и социальной среды.
Отвечая на вопрос о том, стоит ли проводить больше или меньше времени с сердитыми коллегами и нужно ли «спасать мир» или «спасать себя», Гоулман предлагает рассматривать эмоциональное заражение как процесс, зависящий от нескольких условий. Он не даёт универсального ответа, что следует всегда избегать негативных людей или, напротив, всегда стремиться их успокоить. Результат взаимодействия определяется тем, кто сильнее влияет на эмоциональный климат в конкретной ситуации.
Первым фактором Гоулман называет эмоциональную выразительность. Он описывает лабораторные исследования, в которых двух незнакомых людей просили заполнить анкету о текущем настроении, затем две минуты молча сидеть лицом друг к другу и после этого снова оценить своё состояние. По его словам, человек, который был наиболее эмоционально выразителен, за это короткое время передавал своё настроение другому участнику. Даже без слов выражение эмоций оказывается каналом влияния.
Второй фактор — власть или статус в группе. Гоулман утверждает, что в любой человеческой группе люди естественным образом уделяют больше внимания наиболее влиятельному участнику и придают больше значения его словам и действиям. Поэтому эмоциональное состояние обычно распространяется от человека, обладающего властью, к остальным. Власть здесь понимается не только как формальная должность, но и как способность задавать тон взаимодействию и быть объектом повышенного внимания.
Третий фактор — личная устойчивость. Гоулман предлагает человеку, который взаимодействует с сердитым коллегой, задать себе вопрос: достаточно ли он эмоционально устойчив, чтобы, подобно Маттьё Рикару или водителю автобуса, помочь коллеге перейти в более спокойное и позитивное состояние? Или же он сам в результате общения станет сердитым? Иными словами, сам факт позитивного намерения не гарантирует позитивного воздействия: человеку нужна внутренняя опора, чтобы не подхватить негативное состояние собеседника.
Эти три фактора — выразительность, власть и устойчивость — объясняют, почему в одних ситуациях эмоционально напряжённый человек заражает окружающих раздражением, а в других спокойный и доброжелательный участник меняет эмоциональную атмосферу группы. Гоулман связывает этот вывод с более широкой темой внутреннего фокуса: способность замечать собственное состояние и управлять им является условием того, чтобы не просто реагировать на эмоции других, а осознанно влиять на качество взаимодействия.
Гоулман связывает эмоциональное заражение с лидерством и работой команд. Он подчёркивает, что эмоциональное состояние лидера не остаётся сугубо личным делом: из-за статуса лидера его настроение особенно легко передаётся другим участникам группы. Люди обычно внимательно следят за наиболее влиятельным человеком, придают значение его поведению и бессознательно или сознательно ориентируются на его эмоциональные сигналы.
По словам Гоулмана, это подтверждено экспериментами с командами. Если лидер находится в плохом настроении, участники команды подхватывают это состояние, и производительность снижается. Негативный эмоциональный тон распространяется по группе и влияет на то, как люди взаимодействуют, думают и действуют. Таким образом, раздражение, тревога, холодность или подавленность лидера могут стать фактором демотивации и ухудшения совместной работы.
Напротив, когда лидер находится в хорошем и позитивном эмоциональном состоянии, команда подхватывает это настроение, а производительность возрастает. Гоулман подчёркивает, что эффект распространяется на разные типы деятельности: деловые решения, творчество и физическую координацию. В качестве неожиданно конкретного примера он упоминает даже совместную установку палатки: эмоциональный фон лидера способен отражаться не только на интеллектуальной работе, но и на согласованности практических действий.
Этот тезис дополняет изложенную ранее модель лидерских фокусов. Лидеру нужен внутренний фокус, чтобы управлять собственным состоянием и сохранять этический ориентир; фокус на других — чтобы понимать мысли, чувства и потребности людей; внешний фокус — чтобы видеть систему, стратегические угрозы и возможности. В рассматриваемом фрагменте особенно заметна роль внутреннего и межличностного фокуса: лидер должен осознавать, что его эмоциональное состояние становится частью рабочей среды команды.
Важный практический вывод Гоулмана состоит в том, что позитивное настроение лидера не является второстепенной личной чертой. Оно влияет на способность команды принимать решения, генерировать идеи, координировать усилия и поддерживать продуктивное взаимодействие. Поэтому эмоциональная саморегуляция лидера рассматривается не как частная психологическая практика, а как элемент эффективности всей группы.
Вопрос слушателя был построен вокруг насилия в неблагополучных сообществах США, культурных норм, возможных генетических различий и, по мнению слушателя, недостаточной готовности общества прямо обсуждать эти проблемы. Слушатель ссылался на идеи Стивена Пинкера, говорил о культурах, где убийство может быть связано с оскорблением или неуважением, и выражал опасение, что политкорректность мешает признать существование «плохих культур» и решать реальные проблемы.
Гоулман в ответ прежде всего призывает к осторожности со стереотипами. Его исходный аргумент состоит в том, что даже в районе, который в целом сталкивается с тяжёлыми социальными проблемами, существует широкий диапазон индивидуальных различий. В подобных сообществах могут жить талантливые, способные и перспективные дети, поэтому, по его мнению, недопустимо переносить характеристики среды на каждого конкретного ребёнка.
Он признаёт, что проблема детей, растущих в крайней бедности, существует во всём мире и требует прямого рассмотрения. Однако предлагаемый им фокус отличается от идеи списать со счетов целую группу людей или объяснить их трудности неизменной культурной либо генетической природой. Вместо этого он предлагает видеть в таких детях «развивающиеся мозги» и ставить вопрос о том, как помочь им развиваться настолько хорошо, насколько возможно.
Гоулман связывает этот подход с ранними вмешательствами. Он указывает, что исследования, о которых шла речь ранее в выступлении, включая новозеландское исследование когнитивного контроля, свидетельствуют о важности активной поддержки в раннем детстве. Если ребёнок получает условия для развития внимания, саморегуляции и социальных навыков, это может изменить его дальнейшие возможности.
Таким образом, ответ Гоулмана не отрицает реальность насилия, бедности, социальной уязвимости и тяжёлых условий воспитания. Но он отказывается объяснять их через обобщающие суждения о целых культурах или группах. Его позиция строится на трёх взаимосвязанных принципах: учитывать индивидуальные различия, признавать влияние неблагоприятной среды на развитие и направлять усилия на раннюю помощь детям, а не на их стигматизацию.
Отвечая на вопрос о насилии в неблагополучных сообществах, Гоулман отдельно подчёркивает уязвимость развивающегося мозга к условиям крайней бедности. Он утверждает, что если ребёнок в детстве плохо питается, его мозг развивается хуже. В глобальном контексте он связывает недостаточное питание детей, растущих в бедности, с риском недостаточного развития мозга и с более высокой восприимчивостью к различным поведенческим проблемам.
Особое значение Гоулман придаёт развитию префронтальной области мозга. В его изложении эта область участвует в управлении эмоциями, сознательном внимании, принятии решений и способности сдерживать импульсы. Поэтому неблагоприятные условия раннего развития могут отражаться не только на академических способностях ребёнка, но и на его эмоциональной регуляции — способности справляться с гневом, тревогой, возбуждением и сильными импульсами.
В качестве иллюстрации возможных последствий Гоулман говорит о трудностях с управлением яростью. Он утверждает, что у многих людей, совершивших убийство, выявляли повреждения префронтальной области. В контексте ответа это не представлено как объяснение насилия одной-единственной причиной, а используется для подчёркивания важности нейронных систем, связанных с контролем эмоций и поведения.
Логика Гоулмана состоит в том, что плохое питание и крайняя бедность не следует трактовать как признаки неизменной неполноценности ребёнка или целой социальной группы. Напротив, речь идёт о факторах среды, которые влияют на развитие мозга в период его особой пластичности. Поэтому социальная проблема должна рассматриваться как вопрос условий развития и возможных вмешательств, а не как основание для культурных или генетических обобщений.
Этот тезис согласуется с его общим рассуждением о детстве как критическом периоде формирования внимания, эмпатии и самоконтроля. Повторяющийся опыт, питание, уровень стресса, качество заботы и образовательная среда влияют на то, какие способности получают возможность развиваться. Следовательно, работа с последствиями бедности должна включать не только реакцию на уже возникшие поведенческие проблемы, но и поддержку развития ребёнка как можно раньше.
Гоулман рассматривает раннюю образовательную поддержку как один из наиболее важных способов изменить жизненные перспективы детей, растущих в неблагоприятных условиях. В его ответе на вопрос о насилии и бедности ключевой становится идея активного раннего вмешательства. Он подчёркивает, что нельзя списывать со счетов детей, выросших в тяжёлых районах: их следует рассматривать как людей с продолжающимся развитием, которому можно и нужно помочь.
В качестве примера он приводит исследование Perry Preschool, посвящённое интенсивной дошкольной образовательной программе. По словам Гоулмана, дети из района, похожего на описанное неблагополучное сообщество, получили насыщенную образовательную поддержку и позднее справились в жизни значительно лучше, чем другие дети из того же района, не участвовавшие в программе.
Этот пример важен для его аргумента тем, что сравнение проводится не между социально благополучными и неблагополучными детьми, а между детьми, выросшими в сходных сложных условиях. Следовательно, различие в жизненных результатах Гоулман связывает не с неизменными качествами самого района или происхождения ребёнка, а с наличием либо отсутствием качественной ранней поддержки.
Ранняя помощь в его изложении не ограничивается преподаванием академических предметов. В контексте всего выступления она включает развитие когнитивного контроля, внимания, способности регулировать эмоции, эмпатии и социальных навыков. Именно эти способности помогают ребёнку не только лучше учиться, но и справляться с конфликтами, не действовать автоматически под влиянием импульса, строить отношения и сохранять возможность сосредоточиться на обучении.
Гоулман также связывает раннюю поддержку с выравниванием возможностей. Он ранее упоминал новозеландское исследование, согласно которому когнитивный контроль в детстве лучше предсказывал здоровье и финансовый успех в середине тридцатых, чем IQ и социально-экономический статус семьи. В данном контексте это усиливает его вывод: если навыки внимания и саморегуляции можно развивать, то образовательные и социально-эмоциональные программы способны давать детям из неблагополучных районов не символическую, а практически значимую возможность изменить траекторию жизни.
Вопрос слушателя содержал предположение, что между группами людей могут существовать генетически унаследованные различия, в том числе касающиеся особенностей мозга и интеллекта. Гоулман отвечает на это, противопоставляя представлению о фиксированной наследственной разнице объяснение через социальные условия, питание, предубеждения, образовательные возможности и среду развития.
Он признаёт, что в культурах, где существуют привилегированные и непривилегированные касты или классы, часто наблюдается большой разрыв в показателях IQ между этими группами. Однако, по его словам, этот разрыв нередко принимают за генетическое различие, хотя такое объяснение не учитывает влияние социальных обстоятельств. В его аргументации именно неравенство условий может создавать различия, которые затем ошибочно интерпретируются как врождённые и неизменные.
В подтверждение своей позиции Гоулман ссылается на эффект Флинна, названный в честь исследователя из Университета Отаго в Новой Зеландии. В его пересказе данные показывают, что при регулярном пересмотре IQ-тестов задания приходится делать сложнее, поскольку дети каждого следующего поколения демонстрируют более высокие результаты, чем дети предыдущих поколений. Для Гоулмана это является свидетельством того, что интеллект не является полностью фиксированной величиной.
Он также говорит о наблюдении, согласно которому дети из непривилегированных каст или классов, переезжающие в страну, где против их группы отсутствуют предубеждения, учатся так же хорошо, как другие дети. Это приводит его к выводу, что значимую роль играет не предполагаемая генетическая ограниченность, а ситуация, в которой растёт ребёнок: отношение общества, доступ к возможностям, качество среды и отсутствие дискриминации.
При этом Гоулман не утверждает, что биологические или врождённые различия полностью несущественны вообще. В других ответах он говорит о темпераменте, врождённых эмоциональных диапазонах и различиях между детьми с первых дней жизни. Но в вопросе о групповых различиях интеллекта его акцент однозначен: не следует объяснять социально наблюдаемые разрывы фиксированной наследственностью, игнорируя влияние бедности, питания, стресса, образовательной поддержки и социальных предубеждений.
Итог его ответа — практический, а не только теоретический. Если различия во многом обусловлены условиями, то существуют основания для вмешательства: раннего образования, улучшения среды развития, помощи семьям и программ, формирующих внимание, эмоциональную регуляцию и социальные навыки. Именно поэтому Гоулман предлагает не закреплять неравенство объяснениями о наследственной предопределённости, а искать способы помочь детям реализовать возможности развития.
Тема возникла в ответе Дэниела Гоулмана на вопрос слушателя о насилии в неблагополучных сообществах, культурных различиях и возможной генетической обусловленности различий между социальными группами. Гоулман начинает с предупреждения против стереотипов: даже в районе, где широко распространены бедность, насилие и социальная нестабильность, между отдельными людьми сохраняется большой разброс способностей, ресурсов и жизненных траекторий. Поэтому, по его позиции, нельзя переносить характеристики среды на каждого ребёнка или считать всю группу людей одинаковой.
Далее Гоулман связывает развитие когнитивных и эмоциональных возможностей детей прежде всего с условиями ранней жизни. В его изложении, крайняя бедность, недостаточное питание и неблагоприятная среда могут ухудшать развитие мозга, в том числе тех его систем, которые участвуют в регуляции эмоций и поведения. Именно поэтому он предлагает смотреть на детей из неблагополучных районов не как на заранее «списанную» группу, а как на развивающиеся мозги, которым нужны своевременные образовательные, социальные и поддерживающие вмешательства.
В этом контексте Гоулман обращается к эффекту Флинна, названному по имени исследователя Джеймса Флинна, связанного с Университетом Отаго в Новой Зеландии. В пересказе Гоулмана, большие массивы данных показывали, что при периодическом обновлении тестов интеллекта задания приходилось усложнять: дети следующего поколения в среднем справлялись с прежними заданиями лучше, чем дети предыдущего. Для него это аргумент против представления об интеллекте как о полностью фиксированной и неизменной врождённой величине.
Основной вывод Гоулмана состоит в том, что различия в результатах интеллектуальных тестов между социальными классами или группами не следует автоматически объяснять генетикой. Он указывает, что в обществах, где существуют привилегированные и непривилегированные касты или классы, обычно наблюдается заметный разрыв в показателях IQ между этими группами. Однако сам факт такого разрыва часто неверно интерпретируется как свидетельство врождённого различия, хотя на него могут влиять среда, питание, доступ к образованию, предубеждения и социальные ожидания.
В качестве особенно важного аргумента Гоулман приводит наблюдение, согласно которому дети из непривилегированной группы, переезжающие в общество, где против этой группы нет сопоставимого предубеждения, могут учиться столь же успешно, как и остальные дети. В логике его ответа это означает, что условия развития и социальная среда способны существенно менять образовательные и когнитивные результаты. Поэтому он характеризует интеллект не как жёстко заданное качество, а как способность, чувствительную к контексту жизни и возможностям, которые получает ребёнок.
Эта мысль напрямую поддерживает его более широкий тезис о необходимости ранних вмешательств. Гоулман упоминает Perry Preschool Study — исследование интенсивной дошкольной программы для детей из неблагополучной среды. В его интерпретации, участники такой насыщенной образовательной программы в дальнейшем справлялись с жизненными задачами лучше, чем дети из того же района, не получившие аналогичной поддержки. Тем самым эффект Флинна в его рассуждении становится не только описанием межпоколенческих изменений в результатах тестов, но и основанием для практической позиции: социальные условия и образование способны расширять жизненные возможности, а значит, требуют целенаправленной работы, а не фаталистических объяснений.
Тема была поднята слушателем после обсуждения эксперимента с маршмеллоу — исследования, в котором ребёнку предлагается немедленно съесть одну сладость либо подождать возвращения экспериментатора и получить две. Слушатель спросил, насколько способность немедленно выбирать удовольствие вместо отсроченной награды связана с зависимостью. Дэниел Гоулман сначала уточняет смысл вопроса и с юмором замечает, что можно, вероятно, стать зависимым и от самих маршмеллоу, но затем переходит к основному содержанию.
По мнению Гоулмана, слабая способность контролировать импульс действительно делает человека более уязвимым к разным видам зависимого поведения. Он прямо называет алкоголизм, зависимость от покупок, азартных игр и другие формы поведения, при которых человек стремится к немедленному удовольствию и не удерживает себя от действия. В такой логике центральным механизмом является не конкретный объект зависимости, а трудность остановиться между появлением желания и немедленной попыткой его удовлетворить.
Гоулман связывает это с тем, что человеку хочется получить «дозу удовольствия» сразу. Если когнитивный контроль недостаточно развит, человеку труднее заметить альтернативы, оценить последствия или выбрать более долгосрочную цель вместо краткого приятного импульса. Иначе говоря, проблема описывается как дефицит способности отложить удовлетворение, переключить внимание, выдержать дискомфорт ожидания и не позволить сиюминутному желанию полностью определять действие.
В этом ответе эксперимент с маршмеллоу выступает не как прямой диагностический инструмент, а как наглядная метафора самоконтроля. Гоулман не утверждает, что один ранний эпизод предопределяет будущую зависимость. Напротив, дальнейшая часть его ответа посвящена тому, что привычки и способы реагирования могут меняться и после детства. Тем не менее он подчёркивает, что многократно закреплённая импульсивная модель становится сильной: чем чаще человек выбирал немедленное облегчение или удовольствие, тем более привычным для мозга становится этот путь.
Гоулман также подчёркивает, что детские привычки особенно устойчивы, поскольку они формируются в период развития мозга. Однако он не считает изменения невозможными во взрослом возрасте. Его позиция такова: зависимые или импульсивные паттерны могут быть заменены более здоровыми, но это требует повторяющейся практики новой реакции. В этом смысле самоконтроль рассматривается как навык, который может быть слабым, но способен укрепляться через сознательное применение альтернативного поведения.
Отвечая на вопрос о зависимости и импульсивности, Дэниел Гоулман делает важное уточнение: анатомическое созревание мозга к середине двадцатых годов не означает, что после этого человек уже не может изменить привычки. Он признаёт, что привычки, сформированные в детстве, обладают большой силой, однако подчёркивает возможность дальнейшей перестройки поведения. Для него ключевой вопрос состоит не в том, можно ли измениться, а в том, сколько усилий и повторений потребуется для закрепления нового способа действия.
Гоулман объясняет, что старый паттерн поведения обычно оказывается сильнее не потому, что он неизбежен, а потому, что он многократно практиковался. Если человек на протяжении долгого времени реагировал на тревогу, импульс, раздражение или желание одним и тем же способом, соответствующие нейронные связи становились всё более устойчивыми. Он образно говорит о «десяти тысячах» повторений: старый путь уже хорошо знаком мозгу, легко запускается и воспринимается как естественный.
Поэтому при изменении, например, зависимого поведения, хронической тревожности или иной саморазрушительной привычки недостаточно единичного решения «вести себя иначе». Новая, более здоровая реакция должна практиковаться снова и снова. Она требует осознанного усилия в тех ситуациях, где раньше автоматически включался старый паттерн. Важна не только формальная готовность к изменению, но и повторное применение нового поведения при каждой естественно возникающей возможности.
Для наглядности Гоулман предлагает простой телесный опыт: скрестить руки привычным способом, а затем сделать это наоборот, чтобы сверху оказалась другая рука. Привычный вариант ощущается естественным и не требует размышлений, тогда как непривычный оказывается неловким и странным. Этой метафорой он показывает, почему изменение поведения поначалу может восприниматься как неестественное, неудобное или даже ошибочное: мозг сравнивает новую реакцию не с её полезностью, а с давно закреплённым автоматизмом.
Главная мысль Гоулмана состоит в том, что первоначальная неловкость новой модели не должна интерпретироваться как доказательство её невозможности или неэффективности. Напротив, ощущение непривычности — ожидаемая часть процесса. Если человек продолжает практику, новая реакция постепенно перестаёт требовать постоянного контроля, а её нейронная основа укрепляется. Таким образом, изменение привычки описывается как длительный, повторяющийся процесс обучения, в котором новое поведение со временем может стать более доступным и устойчивым, чем прежнее.
Дэниел Гоулман описывает формирование привычки как процесс конкуренции между старым и новым нейронными путями. Старый способ реагирования побеждает по умолчанию, потому что он был многократно использован: мозг уже знает этот маршрут, быстро его запускает и не требует на него больших усилий. Поэтому человек может искренне хотеть измениться, но в эмоционально напряжённой или привычной ситуации снова автоматически вернуться к прежнему действию.
Новая модель поведения на первых этапах не обладает таким преимуществом. Она ещё не стала привычной, а потому требует осознанного внимания, намеренного выбора и повторения. Гоулман описывает это как необходимость строить и укреплять новые связи в мозге. Чем чаще человек применяет новую реакцию — например, делает паузу вместо импульсивного действия, осознанно успокаивается вместо вспышки гнева или выбирает иной способ справиться с тягой, — тем более прочным становится новый путь.
Особое значение Гоулман придаёт практике в естественных обстоятельствах. Он не говорит о том, что достаточно абстрактно понять правильный принцип или один раз потренировать его в безопасной обстановке. Изменение происходит тогда, когда человек встречается с реальным триггером старой привычки и всё же применяет новую модель. Именно повторение нового выбора в момент, когда старый выбор наиболее вероятен, постепенно меняет соотношение силы между двумя паттернами.
Гоулман называет момент, когда новый путь начинает запускаться легче, «нейронным рубежом». До его прохождения новая привычка ощущается искусственной и требует волевого усилия. После него человек начинает выполнять новое действие легче, почти не задумываясь. В его терминологии это означает, что связи, поддерживающие новый способ поведения, стали сильнее старых: новый путь превращается в выбор мозга по умолчанию.
Таким образом, автоматизация для Гоулмана не означает исчезновения выбора или отказа от ответственности. Напротив, она является результатом большого количества предшествующих осознанных выборов. Сначала человек намеренно действует иначе, затем повторяет это действие, укрепляя соответствующие связи, и только после достаточной практики полезная реакция становится более естественной. Этот принцип он связывает и с изменением зависимого поведения, и с преодолением тревожности, и с развитием любых более здоровых способов эмоционального и поведенческого самоуправления.
Слушатель спросил Дэниела Гоулмана, существуют ли три описанных им вида фокуса — внутренний, направленный на других людей и внешний — изолированно или составляют иерархию, а также возможен ли системный переход от одного к другому. Гоулман отвечает однозначно: он не считает, что эти формы внимания образуют иерархическую последовательность. По его мнению, каждая из них может развиваться отдельно, а сильные и слабые стороны человека могут не совпадать.
Внутренний фокус в логике выступления связан с самосознанием, способностью понимать собственные чувства, телесные сигналы, ценности и этические ориентиры. Фокус на других относится к эмпатии и способности понимать мышление, эмоциональное состояние и потребности другого человека. Внешний фокус означает системное мышление: понимание более широкого контекста, среды, тенденций, рисков и возможностей, в которых действует организация или лидер.
Гоулман подчёркивает, что у разных лидеров и специалистов может быть любая комбинация этих качеств. Человек может быть сильным в одном или двух видах фокуса, но заметно слабее в третьем. Поэтому нельзя предполагать, что развитое самоуправление автоматически приводит к эмпатии, а развитая эмпатия неизбежно ведёт к стратегическому мышлению. Эти способности взаимосвязаны в общей модели эффективного лидерства, но не следуют друг из друга автоматически.
В качестве примера Гоулман описывает человека, который может быть эмоционально интеллектуален в отношении самого себя и хорошо справляться со своими внутренними состояниями, а также эффективно взаимодействовать с людьми, но при этом плохо видеть системы и более широкий организационный контекст. Такой человек может быть хорошим межличностным лидером, но испытывать трудности при построении стратегии, оценке внешних изменений и понимании долгосрочных угроз.
Возможна и обратная комбинация: человек способен хорошо управлять собой и прекрасно понимать системы, но не умеет видеть людей как самостоятельных носителей потребностей, точек зрения и эмоций. Для Гоулмана это означает, что развитие лидерства требует не поиска единственного главного навыка, а диагностики конкретного профиля человека. Практический вопрос заключается в том, какой именно фокус развит недостаточно и как его можно дополнить, а не в том, на какой «ступени» предполагаемой иерархии находится лидер.
Развивая ответ о трёх фокусах, Дэниел Гоулман показывает, что выдающиеся способности в одной области не гарантируют полноценной лидерской эффективности. Он отмечает существование людей, которые являются сильными индивидуальными специалистами: они могут быть дисциплинированными, хорошо управлять собой, глубоко понимать сложные системы и очень усердно работать. Однако эти достоинства могут сочетаться со слабой способностью понимать других людей и выстраивать с ними рабочие отношения.
В качестве характерного примера Гоулман упоминает программистов, у которых, по его образному выражению, эмпатия может быть «равна нулю». Смысл примера не в том, что все представители этой профессии лишены эмпатии, а в том, что высокий уровень технической или системной компетентности не означает автоматически развитого фокуса на другом человеке. Можно быть превосходным в задачах, моделях и технологиях, но не замечать, что собеседник не понимает объяснение, имеет другую проблему или нуждается в иной форме взаимодействия.
Гоулман приводит разговор с представителем европейской компании, где работал человек, которого считали гениальным в системном мышлении. Однако этого сотрудника не выпускали к клиентам. Причина состояла в том, что он начинал говорить без остановки, не делая пауз, чтобы познакомиться с клиентом, выяснить, что его беспокоит, или понять проблему с его точки зрения. В этой истории проявляется разрыв между экспертным знанием и когнитивной эмпатией: специалист может иметь много информации, но не уметь адаптировать её к потребностям конкретного человека.
Для Гоулмана такой профиль показывает ограниченность односторонней эффективности. Человек может быть продуктивен в индивидуальной работе и полезен при решении сложных системных задач, но испытывать трудности там, где требуется взаимодействие, консультация, продажа, управление людьми или построение доверия. Слабость фокуса на других не обязательно отменяет профессиональную ценность человека, но существенно ограничивает набор ролей, в которых он может быть эффективен.
Этот пример также дополняет более раннее рассуждение Гоулмана о трёх видах эмпатии: когнитивной, эмоциональной и эмпатической заботе. В описанной ситуации особенно заметен дефицит когнитивной эмпатии — способности понять, как другой человек видит проблему и в каких понятиях способен её обсуждать. Без этого лидер, эксперт или консультант рискует говорить только из собственной системы координат, не создавая реального контакта и не помогая собеседнику решить его задачу.
На вопрос слушателя о том, по-разному ли внимание воспринимается и ценится в разных культурах и обществах, Дэниел Гоулман отвечает утвердительно. Он считает, что культура имеет большое значение и для того, как люди относятся к вниманию, и для того, какие способы его тренировки считаются привычными, доступными и ценными. Тем самым способность фокусироваться, по его мнению, нельзя рассматривать только как индивидуальную психологическую характеристику, полностью оторванную от социальных норм и традиций.
Гоулман особенно выделяет культурные различия в практике тренировки внимания. Он говорит, что многие современные методы, используемые на Западе для развития внимания, происходят из восточных культур. В его интерпретации, это означает, что западная психология и организации во многом обращаются к уже существовавшим дисциплинам и практикам, которые в других обществах развивались и передавались значительно дольше.
В качестве примера он называет Бутан, где, по его словам, медитация является частью культурного фона для многих людей и, возможно, в какой-то степени для большинства граждан страны. В такой среде практика внимания не выглядит исключительно специализированной терапевтической или корпоративной техникой. Она может быть частью повседневной жизни, моральных представлений и традиционного образования человека.
Гоулман подчёркивает, что традиции тренировки внимания, сформировавшиеся в восточных культурах, развивались тысячелетиями и потому содержат сложные, детально разработанные методы. Он связывает это с исследованиями Ричарда Дэвидсона — нейробиолога, изучающего мозг и эмоции; деятельность его научного центра представлена на сайте Center for Healthy Minds. По словам Гоулмана, исследователи такого типа привлекают опытных представителей соответствующих культур как консультантов, чтобы лучше понять возможный потенциал тренировок внимания.
При этом Гоулман считает, что западное представление о развитии внимания пока сравнительно ограниченно. Его формулировка не означает, что на Западе отсутствуют полезные практики, но указывает на необходимость более широкого взгляда и готовности учиться у культур, в которых тренировка ума была значимой частью традиции. Культура, следовательно, влияет не только на индивидуальные привычки людей, но и на то, какие способы саморегуляции общество считает нормальными, доступными и достойными освоения.
Гоулман добавляет, что та же закономерность относится к эмоциям. Разные культуры могут по-разному оценивать определённые эмоциональные состояния, по-разному поощрять или ограничивать их выражение и предлагать разные модели эмоционального поведения. Поэтому и внимание, и эмоциональная жизнь человека, согласно его позиции, формируются во взаимодействии универсальных человеческих механизмов с конкретной культурной средой.
Дэниел Гоулман рассматривает восточные традиции как важный источник знаний о том, как можно развивать внимание. В ответе о культурных различиях он говорит, что многие подходы к тренировке внимания, которые сегодня применяются в западной психологии, медицине или корпоративной среде, были заимствованы из восточных культур. Его мысль состоит в том, что современный интерес к осознанности и медитации не возник на пустом месте: он во многом опирается на методы, которые длительно развивались в других культурных контекстах.
В качестве примера он упоминает Бутан, где медитация, по его словам, занимает заметное место в культурной жизни. В изложении Гоулмана, для людей в таких обществах практика внимания может быть не отдельным краткосрочным упражнением для борьбы со стрессом, а естественной частью жизненного уклада. Это отличает её от ситуаций, в которых медитация предлагается как новое средство повышения продуктивности, улучшения самочувствия или восстановления после перегрузки.
Гоулман подчёркивает, что эти методы являются сложными и развивались на протяжении тысячелетий. Такая характеристика важна для его аргумента: западные исследователи не просто используют упрощённую технику наблюдения за дыханием, а могут обращаться к богатой традиции систематических практик, разработанных для тренировки устойчивости внимания, эмоциональной регуляции и осознанного наблюдения за внутренним опытом.
Он связывает это направление с работой Ричарда Дэвидсона, которого ранее в выступлении называл исследователем мозга и эмоций. По словам Гоулмана, учёные, изучающие возможности тренировки внимания, сотрудничают с опытными представителями таких культур. Это нужно для того, чтобы понять, на что способен развитый ум, прошедший длительную тренировку, и какие элементы практики могут быть исследованы научно.
Важный нюанс позиции Гоулмана состоит в том, что он не противопоставляет культурную традицию научному исследованию. Напротив, он показывает их возможное взаимодействие. Восточные медитативные дисциплины предоставляют накопленный практический опыт, а нейронаука и психология пытаются исследовать, какие изменения в внимании, эмоциональном состоянии и поведении могут быть с ним связаны. При этом Гоулман не утверждает, что западное общество должно полностью воспроизвести культурный контекст восточных практик; он лишь указывает, что западное понимание тренировки внимания остаётся ограниченным без обращения к этому опыту.
Говоря о влиянии культуры, Дэниел Гоулман проводит различие между биологической основой эмоций и социальными правилами их переживания и выражения. По его словам, каждая культура по-своему ценит эмоции и по-разному определяет, какие чувства допустимо проявлять, в каких обстоятельствах и каким способом. В одном обществе открытое выражение определённых эмоций может восприниматься как естественное, а в другом — как нежелательное, неуместное или требующее контроля.
При этом Гоулман утверждает, что у всех людей существует общая нейронная основа эмоций. Иными словами, культурные различия не отменяют того, что эмоциональные процессы опираются на универсальные мозговые механизмы. Его тезис объединяет две идеи: эмоции имеют биологическое основание, но конкретные способы их интерпретации, демонстрации и регулирования формируются культурой.
Это различие согласуется с другими частями его выступления. Например, говоря об эмоциональном заражении, Гоулман описывает способность людей передавать друг другу настроение через выразительность, внимание и социальное взаимодействие. Говоря о саморегуляции, он подчёркивает роль когнитивного контроля и умения не действовать сразу под влиянием сильного импульса. В культурном контексте эти базовые механизмы сохраняются, но нормы их применения могут заметно различаться.
Таким образом, Гоулман не предлагает объяснять эмоции только культурой или только биологией. Его позиция двойственна: люди обладают общими нейронными системами, связанными с эмоциями, но культура влияет на то, как эти эмоции получают значение, как люди учатся их распознавать, скрывать, выражать или регулировать. Для анализа внимания и эмоционального интеллекта это означает, что универсальные психологические процессы должны рассматриваться вместе с конкретной социальной средой, в которой человек развивается и взаимодействует с другими.
После рассказа Гоулмана о Маттьё Рикаре и позитивном влиянии спокойного человека на раздражённого собеседника слушатель сформулировал практический вопрос: если эмоции заразительны, следует ли проводить с сердитыми коллегами больше или меньше времени? Должен ли человек пытаться быть источником позитивного состояния, подобно дружелюбному водителю автобуса из рассказа Гоулмана, или прежде всего защищать себя? Гоулман отвечает, что на этот вопрос нельзя дать универсальный ответ без понимания динамики конкретного взаимодействия.
Первый фактор, который он выделяет, — эмоциональная выразительность. Гоулман ссылается на лабораторные исследования, в которых двух незнакомых людей просили заполнить анкету о текущем настроении, затем две минуты молча посидеть лицом друг к другу и после этого вновь оценить своё состояние. По его пересказу, человек, который был более эмоционально выразителен, мог передать своё эмоциональное состояние другому даже без слов. Следовательно, при контакте с сердитым коллегой имеет значение не только сам факт его раздражения, но и то, насколько сильно и заметно это раздражение выражается.
Второй фактор — соотношение власти. Гоулман говорит, что в любой группе люди естественно уделяют больше внимания наиболее влиятельному человеку и придают больше значения его словам, действиям и эмоциям. Поэтому настроение часто распространяется от человека, обладающего властью, к остальным участникам группы. Это особенно важно для лидеров: если руководитель находится в плохом настроении, команда может перенять его состояние, а её производительность снижается. Если лидер находится в позитивном состоянии, это, по словам Гоулмана, может улучшать производительность, творчество и координацию.
Третий фактор — собственная эмоциональная устойчивость человека, который вступает во взаимодействие. Гоулман предлагает спросить: достаточно ли человек устойчив в своём позитивном состоянии, чтобы не подхватить раздражение коллеги, а, наоборот, помочь ему успокоиться? В качестве примеров такого влияния он вновь упоминает Маттьё Рикара и водителя автобуса, который доброжелательным вниманием менял настроение пассажиров. Но если собственной устойчивости недостаточно, контакт с сердитым человеком может закончиться тем, что раздражение передастся и собеседнику.
Таким образом, Гоулман не рекомендует автоматически ни избегать сердитых коллег, ни обязательно пытаться их «спасти». Он предлагает оценивать как минимум три условия: насколько эмоционально выразителен другой человек, каково распределение власти между участниками общения и насколько устойчиво собственное эмоциональное состояние. Эта схема переводит вопрос из морализаторской плоскости в практическую: эмоциональное заражение зависит от контекста, а не только от добрых намерений одного из участников.
Слушатель спросил Гоулмана о распространённой практике назначения детям риталина, упомянув противопоставление медикаментозного подхода и более «органического» развития фокусировки через социально-эмоциональное обучение. Вопрос касался эффективности препарата, возможных долгосрочных последствий и того, не заменяет ли медицина развитие навыков внимания фармакологическим решением. Гоулман отвечает через обсуждение детей с СДВГ, для которых такие препараты обычно назначаются.
Он признаёт, что существуют дети, действительно испытывающие серьёзные трудности с удержанием внимания. При этом он замечает, что несколько десятилетий назад подобное поведение могли просто интерпретировать как свойство активного ребёнка, который «перерастёт» эту фазу, тогда как позднее оно стало диагностической категорией. Цифровые медиа, по мнению Гоулмана, не облегчают ситуацию: постоянные стимулы, уведомления и переключения внимания могут ещё больше затруднять концентрацию у детей, которым она и так даётся нелегко.
Центральное утверждение Гоулмана заключается в том, что внимание следует понимать как навык. Он связывает проблемы фокусировки не только с медицинской категорией, но и с дефицитом навыка когнитивного контроля. Под когнитивным контролем в контексте его выступления понимается способность удерживать внимание на текущей задаче, замечать момент отвлечения, возвращать ум к выбранному объекту, останавливать импульсивную реакцию и выбирать действие после паузы.
По мнению Гоулмана, детям с трудностями внимания могли бы помогать прямые уроки когнитивного контроля. Он связывает эту возможность с работами Ричарда Дэвидсона и с практиками тренировки внимания, подобными наблюдению за дыханием. Однако он подчёркивает, что такие подходы ещё новы и только начинают изучаться. Следовательно, он не представляет их как уже полностью разработанную и доказанную замену любому медикаментозному лечению, а говорит о перспективном направлении исследований и вмешательств.
Гоулман высказывает прогноз, что в следующие пять лет могут появиться более прямые нефармакологические способы помощи при состояниях, связанных с дефицитом внимания. Это именно его ожидание, а не объявленный результат уже завершённых исследований. Главная идея ответа состоит в необходимости лучше изучить механизмы внимания, вовлечённые в СДВГ, и определить, какие формы тренировки могут реально помочь детям развивать саморегуляцию и когнитивный контроль.
В ответе о риталине Дэниел Гоулман критически относится к ситуации, в которой стандартным ответом на трудности внимания становится назначение лекарства. Он формулирует основной вопрос так: почему общество выбирает покупку препарата и даёт его ребёнку для решения проблемы, которую он рассматривает как дефицит навыка? Для Гоулмана внимание — это навык, а не только пассивная характеристика или неизменный дефицит, поэтому он считает важным развивать способность к когнитивному контролю.
Гоулман не отрицает существование детей, которым тяжело удерживать внимание, и не утверждает, что проблема сводится к плохому воспитанию или отсутствию старания. Однако его критика направлена против чрезмерной зависимости от фармакологического подхода. Он полагает, что современная практика может недостаточно учитывать возможность развивать навыки внимания через специальные упражнения, осознанность, обучение остановке импульса и регулярное возвращение отвлёкшегося внимания к задаче.
В качестве личного мнения Гоулман предполагает, что широкая ориентация на препараты частично поддерживается финансовыми интересами фармацевтических компаний. Он прямо маркирует это как собственную позицию, а не как доказанный в выступлении научный вывод. Важно, что его аргумент не строится на обсуждении конкретных медицинских рисков или долгосрочных последствий риталина: он не приводит таких данных и не делает медицинских рекомендаций. Вместо этого он критикует саму логику, при которой развитие навыка подменяется покупкой лекарства.
Он также говорит, что базовые исследования механизмов внимания, связанных с СДВГ, и наиболее эффективных способов тренировки этих механизмов ещё недостаточны. Поэтому в его позиции присутствует не готовая альтернатива, а исследовательский запрос. Необходимо, по его мнению, понять, как именно устроены нарушения внимания, какие упражнения действительно помогают и каким детям они подходят.
Содержательно эта критика связана с общим тезисом всего выступления: внимание подобно ментальной мышце и укрепляется через практику. Гоулман ранее описывал упражнение, в котором человек наблюдает дыхание и каждый раз мягко возвращает внимание, когда замечает блуждание ума. В его логике именно момент возвращения является повторением, укрепляющим соответствующие нейронные цепи. Применительно к детям с трудностями внимания он предполагает, что подобные формы тренировки могут стать важной частью помощи, но подчёркивает необходимость дальнейшего изучения таких вмешательств.
На вопрос о том, в какой степени эмоциональные реакции являются врождёнными, а в какой — усвоенными, Дэниел Гоулман сначала отвечает, что сами эмоции врождённы, тогда как конкретные модели эмоционального реагирования в значительной мере формируются опытом. Позже, после дополнительного уточнения слушателя о различиях между детьми из одной семьи, он формулирует ответ более полно: эмоциональная жизнь и саморегуляция складываются и из врождённых, и из приобретённых компонентов.
Гоулман признаёт, что каждый человек рождается с определённым диапазоном базовых уровней химических процессов мозга, связанных с эмоциями. Это он называет темпераментом. В его описании темперамент проявляется очень рано: родители, у которых больше одного ребёнка, часто замечают, что дети отличаются друг от друга буквально с первых дней жизни. Один ребёнок может быть более спокойным, другой — более импульсивным, один — более открытым к новому, другой — более настороженным.
Однако врождённый темперамент не является окончательным приговором. Гоулман ссылается на идею эпигенетики, согласно которой имеют значение не только сами гены, но и то, какие из них включаются и выключаются. В рамках его аргумента это означает, что развитие ребёнка зависит не от наследственности в изоляции, а от её взаимодействия с опытом, воспитанием и средой. Следовательно, устойчивые индивидуальные различия могут формироваться и изменяться под влиянием жизненных условий.
Гоулман подчёркивает пластичность поведения ребёнка. Если ребёнок очень импульсивен, он может научиться когнитивному контролю. Если он чрезмерно зажат или тревожен, он может научиться расслабляться и более уверенно действовать в новых ситуациях. Это не означает, что исходный темперамент исчезает полностью, но означает, что ребёнок способен осваивать навыки, которые меняют его типичные реакции.
В качестве примера Гоулман приводит исследования Джерома Кейгана из Гарвардского университета, посвящённые поведенчески заторможенным детям. По его пересказу, примерно 15% детей проявляют тревогу при столкновении с новыми стимулами: новой площадкой, новой едой, новым другом или другой незнакомой ситуацией. В школьном возрасте таких детей могут считать застенчивыми. Раньше подобную реакцию могли трактовать как исключительно генетически обусловленную.
Однако Кейган, согласно пересказу Гоулмана, обнаружил, что часть таких детей к школьному возрасту переставала быть застенчивой. Различие было связано с родительским подходом. Если родители закрепляли идентичность ребёнка формулировками вроде «она застенчивая» и чрезмерно оберегали его от нового опыта, то ребёнок чаще сохранял прежнюю модель. Если же родители признавали его робость, но одновременно поддерживали попытку действовать — «ты можешь немного бояться, но всё равно попробуй», — ребёнок усваивал другой сценарий: сначала может быть страшно, но после попытки ситуация может оказаться благополучной.
Таким образом, Гоулман описывает эмоции и саморегуляцию как пластичную смесь врождённого темперамента, генетических и эпигенетических факторов, а также воспитания и практического опыта. В его позиции важно избежать двух крайностей: нельзя считать, что всё определяется воспитанием и не существует врождённых различий, но столь же ошибочно считать, что врождённые различия полностью фиксируют будущий характер и возможности ребёнка.
Отвечая на вопрос о врождённости и усвоенности эмоциональных реакций, Дэниел Гоулман обращается к книге своей жены Тары Беннетт-Гоулман Mind Whispering. Он описывает её как психотерапевта и рекомендует книгу как источник, посвящённый тому, как в детстве формируются эмоциональные паттерны реагирования и как они могут изменяться во взрослом возрасте. Саморазрушительные эмоциональные привычки в этой логике не рассматриваются как неизменная сущность личности: они могут быть усвоенными схемами, которые можно заметить, понять и постепенно перестроить.
Гоулман говорит, что для изменения таких моделей могут использоваться осознанность, когнитивная терапия и ряд других вмешательств. Осознанность в контексте его выступления связана со способностью замечать состояние ума, чувства, импульсы и моменты отвлечения, не действуя автоматически. Ранее он описывал практику наблюдения за дыханием: человек направляет внимание на вдох и выдох, а заметив, что ум ушёл в сторону, мягко возвращает внимание обратно. Это возвращение он считает ключевым повторением, которое укрепляет способность управлять вниманием.
Когнитивная терапия, по описанию Гоулмана, работает с мыслительными процессами и искажёнными моделями мышления. Её задача — помочь человеку увидеть ситуацию более реалистично, а не обязательно просто «думать позитивно». Гоулман называет когнитивную терапию эффективной при депрессии и связывает её с Аароном Беком, которого представляет как изобретателя этого подхода. Сведения о Аароне Беке и его вкладе в когнитивную терапию в данном случае служат контекстом к упомянутому в выступлении имени.
В качестве примера изменения привычной эмоциональной интерпретации Гоулман приводит исследования Мартина Селигмана из Университета Пенсильвании, основателя направления позитивной психологии. По его пересказу, Селигман работал с детьми, склонными к депрессии и пессимизму. При неудаче такие дети были склонны говорить: «Это из-за меня, и я всегда буду таким». Их учили формулировать ситуацию иначе: «Это обстоятельства; обстоятельства могут измениться, и я могу сделать что-то, чтобы их изменить».
Для Гоулмана эта замена не означает отрицания трудностей, а представляет собой изменение объяснительной модели неудачи. Человек перестаёт автоматически считать плохой результат доказательством собственной неизменной несостоятельности и начинает видеть возможность действия и изменения обстоятельств. По его словам, примерно через год у детей действительно менялись привычные модели мышления. Тем самым оптимизм представлен не как врождённая черта, доступная только некоторым людям, а как навык интерпретации опыта, который можно тренировать.
Однако Гоулман подчёркивает, что устойчивое изменение требует постоянной практики. Нужно продолжать применять новую модель всякий раз, когда возникает естественная возможность, и замечать, когда ум возвращается к прежнему саморазрушительному объяснению. Эта необходимость повторения полностью соответствует его общей модели привычек: старые эмоциональные и мыслительные пути сильны, поскольку использовались много раз; новые пути становятся устойчивыми только при регулярном применении.
В завершение Гоулман приводит личный пример Аарона Бека, который сохранял оптимистичный настрой после тяжёлой травмы, инвалидной коляски и последующей потери зрения. В пересказе Гоулмана, Бек каждый раз фокусировался на том, что у него всё ещё остаётся: сначала на работающем глазе, затем на возможности слушать аудиокниги. Этот пример нужен не для отрицания объективной тяжести потерь, а для иллюстрации способности замечать доступные ресурсы и возможности, а не только то, что уже утрачено.
В ответе на вопрос о том, в какой мере эмоциональные реакции являются врождёнными или усвоенными, Дэниел Гоулман приводит оптимизм как пример навыка, который может быть развит через изменение привычных способов интерпретировать неудачи. По его изложению, эмоциональная предрасположенность и темперамент не исчерпывают того, как человек будет реагировать на сложные события: существенную роль играют усвоенные мыслительные модели, которые можно замечать, пересматривать и постепенно заменять.
В качестве опоры для этого тезиса Гоулман ссылается на исследования Мартина Селигмана из Университета Пенсильвании, которого он называет основателем направления позитивной психологии. По словам Гоулмана, Селигман обратился к детям, склонным к депрессии, и обнаружил у них пессимистическую модель объяснения неприятностей. После неудачи такие дети были склонны думать: «Это из-за меня, и я всегда буду таким». В этой реакции соединяются два вывода: личная вина за событие и убеждённость в неизменности неблагоприятного положения.
Обучение строилось на формировании альтернативной интерпретации: «Это обстоятельства. Обстоятельства могут измениться, и я могу сделать что-то, чтобы их изменить». В пересказе Гоулмана это не просто призыв «думать позитивно», а замена глобального, постоянного и направленного против себя объяснения на взгляд, в котором ситуация зависит от обстоятельств и допускает действие со стороны самого человека. Оптимизм в таком понимании означает способность видеть возможность изменений и собственное влияние на ситуацию, а не отрицать наличие трудностей.
Гоулман сообщает, что примерно через год у участников изменились сами модели мышления. Тем самым он использует этот пример как подтверждение идеи о пластичности эмоциональных и когнитивных привычек: склонность к пессимизму не представлена как неизбежная и навсегда закреплённая черта. При этом спикер подчёркивает, что изменение не происходит одномоментно. Новую модель необходимо практиковать при каждой естественно возникающей возможности и замечать моменты, когда человек возвращается к прежней привычной интерпретации.
Таким образом, ключевой механизм обучения оптимизму в изложении Гоулмана состоит в регулярном распознавании пессимистического объяснения неудачи и его замене более гибким объяснением. Старый шаблон может быть сильным, потому что закреплялся многочисленными повторениями. Поэтому новая реакция должна воспроизводиться достаточно часто, чтобы постепенно стать более доступной и привычной. В рамках общей логики выступления это соответствует представлению о внимании и саморегуляции как тренируемых способностях: человек учится замечать автоматическую реакцию, делать паузу и выбирать иной способ мыслить и действовать.
Отвечая на вопрос о врождённом и приобретённом в эмоциональных реакциях, Дэниел Гоулман связывает возможность изменения саморазрушительных привычек с осознанностью, когнитивной терапией и другими практиками. Он упоминает книгу своей жены, психотерапевта Тары Беннетт-Гоулман, Mind Whispering. По его описанию, книга посвящена тому, как эмоциональные модели реагирования усваиваются в детстве и как их можно менять с помощью осознанности, когнитивной терапии и ряда других вмешательств.
Гоулман характеризует когнитивную терапию как подход, который рассматривает мыслительные процессы человека и помогает распознавать искажённые модели мышления. Смысл такой работы, по его формулировке, состоит в том, чтобы увидеть ситуацию более реалистично. В контексте депрессии речь идёт не только о переживаемом настроении, но и о способе интерпретации событий: человек может автоматически приходить к выводам, которые закрепляют безнадёжность, личную вину или ощущение неизменности негативного опыта.
Спикер утверждает, что когнитивная терапия очень эффективна при депрессии. При этом он подчёркивает практическую сторону изменения: одного интеллектуального понимания искажённости старой мысли недостаточно. Необходимо продолжать упражняться в новой реакции, использовать её в естественно возникающих жизненных ситуациях и замечать возврат к прежнему образцу. Эта логика совпадает с ранее высказанной Гоулманом идеей о формировании привычек: старый путь в мозге укреплён большим числом повторений, поэтому новый, более полезный путь также требует систематического повторения, прежде чем станет автоматическим.
В качестве иллюстрации Гоулман рассказывает о Аароне Беке, которого он называет изобретателем когнитивной терапии. В изложении спикера, Бек пережил тяжёлый несчастный случай и оказался в инвалидной коляске, но сохранял бодрое состояние. Когда он потерял зрение на один глаз, он обращал внимание на то, что второй глаз по-прежнему хорошо работает. После потери зрения и на втором глазу он отмечал, что всё ещё способен слушать аудиокниги. Для Гоулмана этот пример демонстрирует способность сосредоточиваться на том, что остаётся возможным и благополучным, вместо того чтобы удерживать внимание исключительно на потерях.
Этот пример не представлен как отрицание тяжести обстоятельств. Напротив, он показывает, как меняется эмоциональное переживание, когда человек способен видеть доступные ресурсы и возможности в неблагоприятной ситуации. В рамках выступления когнитивная терапия оказывается средством перехода от автоматически негативной и искажённой оценки к более реалистичному и конструктивному способу осмысления происходящего. Такой переход, по мнению Гоулмана, связан с вниманием: человеку нужно уметь заметить старый мыслительный шаблон, не слиться с ним полностью и направить ум к другой оценке ситуации.
Тема недостаточной вовлечённости возникает в вопросе слушателя о человеке, который находится на нижней части описанного Гоулманом графика производительности: он не перегружен до изнеможения, но мало мотивирован, не заинтересован в деятельности и потому работает с низким уровнем включённости. Прежде чем отвечать, Дэниел Гоулман уточняет контекст: речь идёт не о самонаблюдении, управлении сотрудником или клинической проблеме, а о попытке помочь другу, которого можно назвать недостаточно вовлечённым.
По мнению Гоулмана, такому человеку прежде всего нужна вовлечённость — больше мотивации, интереса и увлечённости своим делом. Для этого он обращается к идее «хорошей работы». Такая работа, по его определению, возникает на пересечении трёх составляющих: того, в чём человек действительно силён и компетентен; того, что его по-настоящему увлекает; и того, что соответствует его ценностям и этике.
Мастерство в этой модели означает наличие способности хорошо справляться с работой. Интерес или увлечённость означает, что деятельность внутренне захватывает человека, а не только выполняется по внешней необходимости. Ценности и этика означают ощущение смыслового соответствия между работой и тем, что человек считает правильным и важным. Гоулман не противопоставляет эти элементы друг другу: для него именно их соединение делает работу по-настоящему «хорошей».
Если все три составляющие совпадают, человек, по словам спикера, естественным образом перемещается из зоны низкой вовлечённости в более продуктивную область. Более того, ему становится существенно легче войти в состояние потока. Ранее в выступлении поток описывался как состояние полной поглощённости задачей, высокой адаптивности, максимально задействованных навыков и субъективного удовольствия от деятельности. Поэтому поиск «хорошей работы» у Гоулмана — не только карьерный выбор, но и способ создать условия, при которых внимание удерживается на задаче без постоянного внутреннего сопротивления.
Практический вопрос, который он предлагает задать такому другу, звучит следующим образом: какая работа была бы для него хорошей и что можно сделать, чтобы она занимала большую часть его дня, недели, месяца или ближайших пяти лет карьеры. Существенно, что Гоулман не требует немедленного радикального изменения. Он предлагает рассматривать изменение масштаба участия в подходящей деятельности постепенно: возможно, сначала увеличить её долю в текущем рабочем дне, затем — в недельном расписании, а позднее — в карьерной траектории.
Таким образом, ответ не сводится к призыву «стараться больше». Недостаточная вовлечённость объясняется отсутствием достаточной связи между навыками, интересом и ценностями человека. Предлагаемое решение состоит в поиске и постепенном расширении той деятельности, где эти три фактора совпадают. В логике Гоулмана именно такое совпадение повышает естественную мотивацию, улучшает качество внимания и создаёт предпосылки для высокой производительности без перехода в измотанность.
Во второй части ответа на вопрос о крайних состояниях производительности Дэниел Гоулман рассматривает противоположную проблему — измотанность. Ранее он описывал её как состояние хронического стресса, возникающее, когда у человека слишком много задач, слишком мало времени, недостаточно поддержки и сохраняется ощущение перегруженности. В таком состоянии внимание захватывается не текущей задачей, а мыслями о том, что тревожит, раздражает или давит на человека. Поэтому производительность снижается, хотя внешне человек может оставаться очень занятым.
Гоулман формулирует основной принцип кратко: человеку в состоянии измотанности нужно спокойствие. Он связывает это с когнитивным контролем и способностью управлять внутренним состоянием. Если источник перегрузки находится во внешних условиях — например, руководитель требует слишком многого за слишком короткий срок и при этом не предоставляет достаточной поддержки, — сама проблема не исчезает только от внутренней работы. Спикер с иронией замечает, что можно отправить резюме руководителя хедхантеру, однако тут же уточняет, что это не является немедленным решением.
В качестве более доступного шага Гоулман предлагает найти способ, который физиологически расслабляет конкретного человека. Он перечисляет медитацию, йогу, глубокую мышечную релаксацию и занятия в спортзале, подчёркивая, что универсального метода нет: разные люди могут лучше реагировать на разные практики. Общим требованием является не конкретная техника, а её способность снижать физиологическое напряжение и помогать человеку возвращаться к более спокойному состоянию.
Особое значение имеет регулярность. Гоулман рекомендует делать такие практики каждый день и, по возможности, до начала рабочего дня или до столкновения с обстоятельствами, которые обычно истощают. Тем самым восстановление не откладывается до момента, когда перегрузка уже достигла максимума: оно становится частью повседневного режима саморегуляции.
По утверждению Гоулмана, со временем такая практика меняет базовую точку стресса организма. В результате человек может лучше справляться с теми же обстоятельствами либо переживать их в более расслабленном состоянии. Здесь не обещается, что внешние требования станут менее жёсткими; акцент сделан на изменении внутренней физиологической и эмоциональной реакции на них.
Таким образом, ответ строится вокруг различения двух уровней проблемы. Внешние причины измотанности — чрезмерная нагрузка, дефицит времени и поддержки — могут требовать организационных или жизненных решений. Однако до тех пор, пока они не изменены, человеку может помочь ежедневная практика, которая возвращает спокойствие, уменьшает накопленное напряжение и освобождает внимание от постоянного захвата стрессовыми переживаниями.
Слушатель прямо спрашивает Дэниела Гоулмана, является ли фокусировка продолжением эмоционального интеллекта, отдельной когнитивной способностью или сочетанием того и другого. Гоулман отвечает, что считает внимание встроенным в эмоциональный интеллект. Тем самым он не отделяет способность управлять фокусом от эмоциональной сферы как полностью независимую функцию.
Основанием для этого вывода он называет взаимное переплетение мозговых цепей эмоций, эмпатии и внимания. В его изложении невозможно рассматривать эмоциональный интеллект только как умение понимать чувства или строить отношения, не учитывая то, куда направлено и насколько устойчиво внимание человека. Эмоциональные состояния способны захватывать фокус, особенно при тревоге, раздражении, конфликте или переживании личных отношений. Одновременно управление вниманием позволяет заметить эмоциональную реакцию и не действовать немедленно под её влиянием.
Связь внимания и эмпатии также занимает важное место в общем рассуждении Гоулмана. Чтобы увидеть другого человека, настроиться на его состояние, понять его точку зрения и при необходимости проявить заботу, нужно сначала уделить ему внимание. Без этого не запускается путь от простого замечания другого к пониманию, сопереживанию и помощи. Поэтому внимание в его модели является основой как внутренней саморегуляции, так и качественного взаимодействия с людьми.
Гоулман связывает этот вывод и с практиками тренировки внимания. Когда человек замечает, что ум отвлёкся, и мягко возвращает его к дыханию или иной выбранной точке фокуса, он, по словам спикера, укрепляет соответствующие нейронные связи. При этом те же способности помогают успокаивать бурные эмоции. Именно поэтому тренировка внимания рассматривается не только как способ лучше учиться, работать или сопротивляться цифровым отвлечениям, но и как элемент эмоционального самоуправления.
Спикер признаёт, что прежде не осознавал эту связь в полной мере. Он говорит, что не понимал необходимости посвятить вниманию отдельную книгу, пока не увидел, насколько глубоко оно связано с эмоциями, эмпатией и эффективностью человека. Следовательно, внимание в его позиции не является лишь техническим ресурсом концентрации: оно выступает базовым компонентом эмоционального интеллекта, поддерживающим осознанность, самоконтроль, эмпатию и отношения.
Вопрос слушателя касается двухлетнего сына и того, можно ли уже сейчас сделать что-то, что повысит вероятность будущей способности ребёнка ждать, откладывать удовлетворение и успешно пройти условный «тест с маршмеллоу». Вопрос задан после обсуждения связи когнитивного контроля с умением не поддаваться немедленному импульсу.
Дэниел Гоулман отвечает очень сдержанно и не предлагает специальной программы ранней тренировки или набора упражнений, предназначенных для гарантированного результата. Его первая реакция состоит в том, что родитель, вероятно, уже делает необходимое. Центральная рекомендация звучит как призыв быть «достаточно хорошим родителем».
Под этим Гоулман выделяет внимательное отношение к чувствам и потребностям ребёнка. Он подчёркивает важность замечать эмоциональное состояние ребёнка и откликаться на него. В более широком контексте выступления это соответствует его мысли о том, что родители являются первыми наставниками детей в вопросах саморегуляции, эмпатии и внимания. Когда взрослый успокаивает плачущего младенца, он, по словам Гоулмана, фактически помогает ребёнку постепенно осваивать способность успокаивать себя. Когда взрослый обращает внимание ребёнка на чувства другого человека, он создаёт ранний опыт эмпатии.
Таким образом, ответ не сводит будущий самоконтроль к выполнению конкретного теста в четыре года и не рассматривает ожидание награды как изолированный навык. Гоулман указывает на более фундаментальную основу: ребёнку важно расти в отношениях, где его чувства и потребности замечаются. По логике выступления, повторяющийся опыт такой отзывчивой заботы участвует в формировании навыков управления эмоциями и вниманием, которые позднее проявляются в способности остановиться, выдержать импульс и выбрать действие, а не просто немедленно ему подчиниться.
К обсуждению возвращается слушатель, у которого трое детей. Он замечает, что все дети росли, по его мнению, в одинаковой среде, но могли бы очень по-разному отреагировать на тест с маршмеллоу. Из этого он делает вывод, что у некоторых людей эмоциональный интеллект может быть дан от природы. Дэниел Гоулман признаёт, что ранее ответил на вопрос о врождённом и усвоенном не полностью, и прямо формулирует свою позицию: верны оба фактора.
По словам Гоулмана, каждый человек рождается с определённым диапазоном базовых уровней химических веществ мозга, которые участвуют в управлении эмоциями. Этот исходный диапазон он называет темпераментом. Именно поэтому дети, даже растущие в одной семье, могут с первого дня заметно отличаться друг от друга: один может быть более импульсивным, другой — более тревожным, третий — более спокойным или сдержанным.
Одновременно спикер подчёркивает, что врождённые различия не задают окончательную траекторию развития. Он обращается к понятию эпигенетики, объясняя его в рамках выступления следующим образом: значение имеют не только сами гены, которыми располагает человек, но и то, какие из них включаются или выключаются. Именно это, по его словам, создаёт устойчивые индивидуальные различия. Тем самым Гоулман не противопоставляет наследственность и среду как две полностью независимые силы: особенности ребёнка складываются из их взаимодействия.
Ключевое место в его ответе занимает утверждение о пластичности поведения. Даже если ребёнок от природы очень импульсивен, он может научиться когнитивному контролю. Если ребёнок чрезмерно зажат или тревожен, он может научиться расслабляться. Это означает, что темперамент влияет на исходные склонности, но не отменяет возможности обучения и развития навыков саморегуляции.
Воспитание в этой модели имеет значение не потому, что делает всех детей одинаковыми, а потому, что помогает каждому ребёнку вырабатывать более полезные способы обращаться со своими исходными особенностями. Один и тот же родительский подход не обязан приводить к одинаковому поведению у разных детей, поскольку их темперамент и восприимчивость различаются. Однако, согласно Гоулману, поддержка, практика и последовательные реакции взрослых способны направлять развитие ребёнка в сторону большего контроля над импульсами, большей эмоциональной устойчивости и более уверенного поведения.
Итоговая позиция спикера состоит в том, что саморегуляция не является ни исключительно врождённым свойством, ни исключительно результатом воспитания. Она формируется как пластичная смесь биологической основы, темперамента, особенностей включения и выключения генов, жизненного опыта и конкретных отношений ребёнка со взрослыми.
Дэниел Гоулман рассматривает детское поведение как пластичное, то есть поддающееся развитию и изменению. Этот тезис возникает в ответе о соотношении врождённых особенностей и воспитания. Он признаёт существование темпераментных различий, однако отказывается считать их окончательным приговором. В его формулировке импульсивный ребёнок способен научиться когнитивному контролю, а слишком зажатый ребёнок способен научиться расслабляться.
Применительно к импульсивности это означает возможность развивать навык паузы между внутренним побуждением и действием. В логике всей встречи когнитивный контроль включает способность остановиться, успокоиться, подумать о вариантах и последствиях, а затем выбрать действие. Гоулман ранее определял зрелость как удлинение промежутка между импульсом и поступком. Поэтому развитие самоконтроля не означает отсутствие эмоций или желаний: ребёнок не выбирает, появится ли у него импульс, но может учиться определять, что делать после его появления.
Применительно к тревожности и поведенческой заторможенности Гоулман использует пример детей, которым трудно встречаться с новым: новой площадкой, новой едой, новым другом или иной незнакомой ситуацией. В раннем возрасте они могут реагировать настороженностью и тревогой, а в школьные годы восприниматься как застенчивые. Однако такая начальная реакция, по мнению спикера, не исключает более уверенного поведения в будущем.
Гоулман пересказывает наблюдения психолога Джерома Кейгана, работавшего в Гарварде. По приведённым данным, около 15% детей проявляли тревогу при встрече с новыми стимулами. Сначала такую особенность считали просто генетически обусловленной, однако дальнейшее наблюдение показало, что часть этих детей к школьному возрасту уже не была застенчивой. Для Гоулмана это служит примером того, что исходная поведенческая реакция может изменяться в процессе развития.
Важным условием такого изменения оказывается не подавление тревоги и не требование немедленно перестать бояться. Напротив, ребёнок может усвоить более реалистичную последовательность: в начале новая ситуация действительно вызывает страх или робость, но попытка всё же включиться в неё может привести к благополучному опыту. Так тревожность не исчезает по приказу, а постепенно перестаёт полностью определять поведение ребёнка.
Следовательно, пластичность в интерпретации Гоулмана означает возможность учиться обращаться с исходной склонностью. Импульсивность может быть направлена в сторону более развитого контроля, а тревожная сдержанность — в сторону большей готовности пробовать новое. В обоих случаях решающим становится повторяющийся опыт иной реакции: остановиться вместо немедленного действия, попробовать вместо избегания, заметить страх или импульс вместо того, чтобы автоматически им следовать.
В завершение ответа о врождённом и усвоенном Дэниел Гоулман подробно останавливается на влиянии родительских установок на поведение тревожных и застенчивых детей. Он пересказывает исследование гарвардского психолога Джерома Кейгана, который изучал детей, названных поведенчески заторможенными. По словам Гоулмана, примерно 15% детей уже в очень раннем возрасте тревожно реагировали на новые стимулы: незнакомую площадку, нового друга, новую еду и другие непривычные ситуации. В школьные годы таких детей обычно называют застенчивыми.
Изначально подобную склонность могли объяснять исключительно генетикой. Однако Кейган, согласно изложению Гоулмана, заметил, что не все дети с ранней поведенческой заторможенностью оставались застенчивыми в школьном возрасте. Это наблюдение побудило рассмотреть различия в их воспитании и в том, как родители интерпретировали и сопровождали тревожность ребёнка.
Гоулман противопоставляет два типа родительской реакции. В первом случае родители определяют ребёнка через устойчивый ярлык: «Она застенчивая». После этого они начинают оберегать его от ситуаций, способных вызвать тревогу. По пересказу спикера, именно такие дети не менялись: родительская установка закрепляла избегание и превращала первоначальную робость в более устойчивую характеристику поведения.
Во втором случае родители признают переживание ребёнка, но не сводят его личность к этому переживанию. Они могут сказать: «Ты можешь немного робеть, но всё равно попробуй». Такая фраза одновременно допускает наличие страха и сохраняет ожидание, что ребёнок способен действовать, несмотря на него. В результате ребёнок усваивает другой поведенческий сценарий: сначала новая ситуация может быть неприятной и страшной, однако после попытки включиться в неё может стать хорошо.
По словам Гоулмана, именно дети, получавшие такую поддержку, к школьному возрасту не становились застенчивыми. Суть родительского влияния здесь заключается не в отрицании темперамента и не в жёстком принуждении к общительности. Напротив, родители помогают ребёнку пережить естественную тревогу, не делая её единственным объяснением его личности и не позволяя ей автоматически определять последующее поведение.
Этот пример поддерживает общий вывод Гоулмана о пластичности развития. Врожденная тревожность или поведенческая заторможенность может быть исходной особенностью, но родительские слова, ожидания и способы поддержки влияют на то, закрепится ли она как постоянное избегание. Установка «ты застенчивый, поэтому тебя нужно ограждать» ограничивает опыт ребёнка, тогда как установка «тебе может быть страшно, но ты можешь попробовать» создаёт условия для формирования уверенности через повторяющийся опыт преодоления.